Фронт - Лариса Михайловна Рейснер

Рольфсхаген не умер в больнице, где из его тела вынули шесть кусков свинца. Уверенный в скорой победе революции, он отказался от побега и с усмешкой принял десять лет каторги, на которые его «помиловала Шейдеман. Уже в дверях суда он обернулся к толпе и крикнул друзьям, вкрапленным в толстый ком буржуазных слушателей:

– Не забудьте начистить мой револьвер, я скоро за ним приду!

Таков был захват участка в Крепостной улице.

Вот Mittelstrasse (Серединная улица). Во-первых, Чарли Сеттер, член провинциального парламента, которому было поручено руководство боевым отрядом, который не явился и в течение всей схватки, до самого конца, проявлял постыдную нерешительность, робость и малодушие.

Во-вторых, уже немолодой рабочий, чрезвычайно подвижный, то, что называется по-немецки «разбуженный» (aufgeweckt), узкое, бескровное лицо которого, как конверт траурной каймой, обведенное черной бородкой, подергивается легкой судорогой невралгической боли. Он всю войну просидел в окопах и, тяжело раненный в голову, ушел из них калекой, подверженный мучительным болям, эпилептическим припадкам и истерикам. Однако увечье не помешало его израненной голове продумать до конца и пересмотреть свои старые убеждения социал-демократа и партийного Чиновника. Проклиная войну и рабочую партию, служившую поставщиком мяснику, он мужественно порвал с организацией, к которой принадлежал более пятнадцати лет.

Товарищи боялись положиться на К., которого простые партийные дискуссии доводили до исступления. Но во время Aktion он не только оставался в бою, подвергаясь величайшей опасности, но ни разу не дал воли своим разбитым нервам. Его поведение с начала до конца оставалось безукоризненным.

Рядом с К. на штурм участка № 23 шли два замечательных рабочих. Кудрявый великан Рот, по профессии строительный рабочий. Не помню точно названия его бранши[19]. Во всяком случае, короткая профессиональная формула, в состав которой входят железо, бетон и уголь. Она звучит гордо, как девиз некоего трудового герба. В ответ на все мои вопросы этот товарищ только помотал головой Зигфрида и отказался сообщить что бы то ни было о своем личном участии в деле. Так на этом лице, суровом и правильном, осталась лежать глубокая тень: как у кариатиды, безгласно поддерживающей целый дом. Рядом с ним Л. – высококвалифицированный столяр, человек исключительной интеллигентности и мужества. Кажется, в смуглом цвете его лица, в южной живости глаз и ироническом романтизме, при помощи которого он постепенно исцарапал и изрезал все заглаженные и покрытые лаком общие места политической фразеологии (так мастер пробует лезвие своего инструмента на краях рабочего стола), сказывается славянская, а может быть, и еврейская кровь. Пылкий политический темперамент и холодная внутренняя трезвость, благодаря которым Л., будучи одним из лучших, одним из замечательнейших борцов Гамбурга, ни на минуту не забывает там, у себя внутри, что самые пламенные слова революции все-таки написаны грубой масляной краской на дешевом красном коленкоре. Энтузиаст с небольшим, герметически закупоренным, домашним ледником в душе. Его сознательное самопожертвование, свирепость, с которой он в нужные моменты укладывает на лопатки своего холодного, рационального червяка, гораздо более ценны, чем всякая врожденная храбрость.

Рядом с Ротом и Л. дрались три брата-анархиста. Смелые люди, несколько месяцев тому назад ушедшие из партии из-за ее бездействия и ставшие под ружье, как только раздался пароль Восстания. Вся их семья состоит из коммунистов. Шестидесятилетняя мать, сестры, два зятя тоже приняли участие в движении. Словом, семейная ячейка, советский кулачок, каких немало в рабочих низах Германии. Свой участок эта группа (двадцать восемь рабочих при двух револьверах и одной резиновой палке) опрокинула совершенно блестяще, обойдя его с двух сторон, разоружив полицию и воспользовавшись запасами ее оружия.

Между тем около семи часов утра начало светать. Уличное движение приостановилось (в этой части города, правда, только на несколько часов), отряды вооруженных рабочих задерживали и возвращали домой своих товарищей, которые, ни о чем не подозревая, вышли на работу.

– Что случилось?

– Объявлена диктатура пролетариата.

– Dat kun jo sen, ook io nich wi edеr gohn.

– Dat got wi werra, nochus. (Возможно, так дальше не могло продолжаться. – Тогда мы идем домой.)

Не на баррикады, не на помощь рабочим сотням – но домой.

Тоже очень характерно.

Большинство инсургентов, несмотря на отсутствие дальнейших приказаний штаба, бросило опустошенные участки и двинулось в сторону Бамбэка, окутанного дымом и где не прекращалась бешеная стрельба. Инстинктивно была выбрана единственно разумная тактика. Асфальта поднять нечем. Деревьев почти нет. Оружия слишком мало, чтобы двинуть более широкие массы; поэтому вооруженные группы рассыпаются в разные стороны, чтобы поодиночке просочиться в борющиеся кварталы. Отряд – рота, Л., братьев-анархистов (всего девять винтовок и двенадцать револьверов) – двинулся в сторону наиболее сильной перестрелки. В одном из каменных коридоров их накрыл пулеметный огонь грузовика. Стрелки бросились на землю, затем под навесом все более близкого огня нашли прикрытие в боковом переулке. Один из товарищей, встав на колено, поднял винтовку к плечу. Она мгновенно выпала из его рук. Л. помнит, как с тротуара сползла струя крови, унося в сточную трубу брошенную кем-то папиросу. Сбоку раздался грохот второй машины. Не заметив партизан, она широко и самоуверенно встала в конце переулка, повернув к нему свой тяжелый незащищенный борт. Повстанцы буквально его вымели огнем из своих карабинов. Затем маленький отряд принял форму подвижного каре, в течение многих часов переходившего с места на место и наконец давшего настоящий бой на мосту Серединного канала. Это был складной, растягивающийся квадрат, в нужную минуту сматывавшийся и исчезавший, как вода в песке. В середине его – три-четыре первоклассных стрелка. Они занимают перекресток, центральный сустав нескольких крупных улиц. На всех соседних углах, прикрытые газетным киоском, телефонной будкой, стволом дерева, размещаются дозорные, вооруженные револьверами. Они стреляют только на близком расстоянии, только во время рукопашной схватки и предупреждают карабинеров в случае, если им грозит окружение. Перебрасываясь с места на место, защищая и сдавая все новые узлы, летучий отряд стрелков наконец закрепился у моста через Серединный канал, к которому широким веером собираются каменные складки окружающих улиц. Мост слегка горбит широкую спину, чтобы брезгливо перешагнуть через течение фабричного канала, тускло отливающего, как бельмо на глазу. Стрелки ложатся так, что только дула их винтовок выступают над его изгибом. Несколько жалких деревьев, выросших в корсете из железных прутьев, гораздо более толстых, чем их собственные стволы, не сбежавших из этого постылого места только потому, что бетон крепко зажал в кулак их несовершеннолетние корешки, образовали вместе с исхудалым фонарем единственное прикрытие бойцов, расположившихся справа и слева от трех наиболее метких охотников.

Вдоль всего берега нежилые здания сумрачно обрываются в воду. Только изредка