Фронт - Лариса Михайловна Рейснер

Стук у дверей. Сторож притаился. Постучали еще раз, затем ворота выехали из петель на сердитом плече С. Тогда, подняв одну руку, как на памятнике Шиллеру, смешно и грозно, со всклокоченными волосами, старик выстрелил в широкую грудь рабочего и промахнулся. Тут величавое прекратилось. Сторож – на лестницу, С. за ним. Он лез вверх, несмотря на поднятый пистолет, и рычал на все заведение.

– Старый сумасшедший кролик (каникель). Выносишь ночные горшки за их наукой!

– Кому ты нужен! – И отнял у деда Паулюса револьвер.

Старик горчайше плакал, ибо годы, в течение которых он вытирал белую алгебру и хронологию с досок, сделали его настоящим интеллигентом: это значит отчаянное и оголтелое мученичество и затем бессильная слеза.

С. дал по шее и простил. Было даже так: С., смеясь и страшно ругаясь, держа старика и его несчастное оружие в одной руке, вытирал копоть с обожженного выстрелом лица. Паульхен в слезах принужден был изорвать в клочки свой старый, поруганный партийный билет.

Вокруг мальчишки, стрельба, смерть и смех.

К вечеру бои утихли. Рабочие принуждены были отступить, С. до сих пор говорит об этом с величайшим стыдом и детским сокрушением, – отступить на пятьсот шагов от своих старых позиций. Это со стороны Гамбурга. Но и в тылу войскам удалось продвинуться до главной площади, где богатые жители их засыпали сосисками, маргарином и поздравлениями. Кольцо осады сдвинулось, грозя превратиться в ошейник. Отряд инсургентов, шедших на выручку из разбитого Бамбэка, не смог прорвать полицейской блокады. В Гамбурге по улицам в это время уже летали автомобили военного командования: офицеры генерального штаба спешили осмотреть сеть баррикад, расположение которых они нашли превосходным.

На рассвете рабочие снова лежали в окопах, на чердаках, за всеми возможными прикрытиями. Но противник, разбитый накануне в трех атаках, не показался. Кое-где на заводах бесполезно и продолжительно завыли гудки. В конце каждого из переулков, выходящих устьем в поля, правильно сменяя друг друга, расхаживали патрули. Издали они сторожили баррикады, как заключенного в тюрьму. Затем – угрожающая тишина. Сперва ей радовались. Потом смутились. Затем почувствовали огромную опасность, ползущую на Шифбэк с этих молчаливых пустырей, и приготовились ее встретить.

Тридцать пять против пяти тысяч.

Около часу дня со стороны Горна показался отряд из четырех броневых и шести грузовых автомобилей, выбросивших на шоссе многочисленный отряд Зиппо. С севера, из Улендфельда – двадцать шесть грузовиков с зелеными. Со стороны Эмсбютеля – кавалерия. Аэро, опустившись очень низко, пролетел над Шифбэком, поливая его изрешеченные стены серым занавесом пуль.

Немецкая армия, битая союзниками, доблестно воюет со своими пролетами[16]. Но, очевидно, пример заразителен, ибо теперь и пролеты колотят правительственные войска. Кавалерия, пехота, броневики, аэропланы, даже целый военный флот на загаженной речке Билле – в составе пяти баркасов с водяной полицией, – и, насмехаясь над этой техникой, над гнилым и раздутым остовом наемной армии, живущей жирными чаевыми работодателей, горсточка рабочих продолжает держаться до четырех часов пополудни. Наконец, отбросив войска на растянутых, ничем не защищенных фронтах, осажденный Шифбэк, подгоняя перед собой смятые и поломанные колонны синих, зеленых, вообще доблестных цветных солдат, прорывает кольцо засады и с оружием в руках выходит через эту кровавую брешь на волю. Смешно сказать: три стрелка образуют арьергард этой крохотной рабочей армии. Они держат на почтительном расстоянии «морские силы республики, пока С. со своими пробивается в поля через узкую щель между рекой и шоссе.

Затем торжество победителей. Свистопляска доносов, обысков, избиений, арестов и богослужений. Все это длится без малого два месяца. Десятки рабочих переходят на нелегальное положение. Многие арестованы и ждут суда. Их семьи продолжают ютиться в промозглых рабочих казармах: жен инсургентов одну за другой выбрасывают из фабрик на мостовую. От времени до времени в их жилищах появляется разговорчивый член правления профсоюза: опухший, желтый от йода, с головой, упакованной в белое. Он в дни восстания был схвачен возле «Оловянных хижин» и по ошибке избит полицией на котлеты. Теперь вставляет выбитые зубы, соглядатайствует и посредничает.

Голод, снега, ледяные грязные постели, квартирная плата, окрики дворника и зима, бьющая белыми розгами на пути между собственным логовом, пахнущим газом, уборной и подмерзлой грязью и бюро безработных. Это бюро – серый дом, ставший навытяжку и отдающий честь в пустое поле. Вся спина заснувшего на посту шуцмана оклеена нашими прокламациями.

От времени до времени к женщинам, отданным во власть всякого насилия и всяческих лишений, является отряд полиции для обыска или чернильный жандарм для допроса. Тогда вся эта беспомощнейшая нищета подымает свои колючки, оказывает власти гражданской и военной, бряцающей звонкими палашами по лестницам, скользким от замерзших помоев, самое мужественное и суровое сопротивление.

Уперев руки в бока, с лицом, красным от гнева, плиты или прачечной лохани, покрикивая на ревущих детей и лохматого пса, бешено лающего из-под продавленного дивана, возвысив голос до пронзительной и едкой высоты, жена шифбэкского инсургента отстраняет протянутые бумаги, как отмахивают со лба вспотевшие назойливые волосы; она с яростью отрицает, уклоняется, нигде и ни на чем не расписывается. На головы уходящих чинов ее брань летит, неотразимая, как горшок с нечистотами. Эти женщины, которым нечего есть, которые завтра будут выброшены из своих нор, мальтретируют[17] полицию, пренебрегают ею, преследуют ее своими прилипчивыми насмешками.

Накануне рождества они собираются вместе, чтобы сшить десяток кукол для детей коммунистов, находящихся в бегах. X. мастерит кукольные дома из старых ящиков, оклеивает их газетами и затрепанными королями и дамами давно растерянных мастей.

Голодные соседи приходят с подарками – куском мыла, куклой, парой теплых чулок.

Наконец, ночью, из Гамбурга отряд рабочих с тачкой муки и маргарина – от американских товарищей. 50 кило жира и 25 фунтов сахара на 70 семей, из которых каждая насчитывает не меньше трех – пяти ртов.

За несколько дней до рождества голод достигает своего апогея. По предложению голландской группы межрабпома, Шифбэк отправляет пятьдесят своих детей в Голландию для интернирования среди иностранных товарищей.

Стук у дверей – приходят рабочие с неловкими лицами и, ни на кого не глядя, разве только на белье, развешанное над холодной плитой, или на стену, зеленую, как сифилис, спрашивают о погоде, о здоровье, о пустяках.

Мать с отсутствующими глазами осведомляется – кого же они возьмут, мальчика или девочку, и какого возраста? На сборы четверть часа. Багажа – никакого. Несколько минут ожесточенного воя в трясущихся материнских коленях. Но чулки уже туго подвязаны веревочками, застегнуты деловито все пуговицы, и мать резкими, безапелляционными и