Фронт - Лариса Михайловна Рейснер

Вначале ему никто не напоминает о жестоком законе безработицы. Он сам собой вступает в силу. Тот, кто кормит семью, становится хозяином дома. Возвратясь с трудной поденщины, он хочет сесть за готовый, накрытый стол, в чистом, убранном жилище. Дети должны быть умыты и причесаны до его возвращения, их носы утерты, их школьные задачи проверены. И вот через три дня отец, захлопнув за матерью выходную дверь, смиренно надевает ее домашний передник и принимается за хозяйство. Он вытирает пыль, протирает окна суконкой, моет посуду, стирает тряпки, которыми вычистил горшки, выносит помои, споласкивает пол в кухне, прибирает постель, вывешивает за окно перины и, когда они прогреваются на солнце, снова с педантической аккуратностью укладывает их на место.

Мы не имеем ни малейшего представления об этом священнодействии чистоты и порядка, которое каждый день устраивает у себя жена среднего и даже беднейшего немецкого рабочего. Можно сидеть и часами смотреть, как она чистит, моет и скребет свою кухню, посуду, белье. Не то что раз-раз, махнуть мокрой тряпкой, как у нас. Нет, под диваном, за печкой, на подоконнике, в самых далеких углах, куда никто никогда не заглядывает. Все это, скрепя сердце, должен теперь проделывать муж. И как он в хорошие дни пробовал пальцем па печи, нет ли там пылинки, и не прощал жене ни одной крупицы, ни одного упущения, так сам он теперь отвечает перед ней. Она – хозяин, прокармливающий семью. Он – подчиненный, послушный поденщик, нянька в штанах, судомойка при собственном домашнем очаге. В глубине души всякий немец считает жену своей служанкой и работу ее презирает. Шурша по углам жениной шваброй, сидя над кошелкой картофеля, приготовляя обед, супруг чувствует себя бесконечно униженным. Рабочий эти вещи понимает так же, как и всякий мелкий буржуа. Один очень хороший товарищ, безработный в течение нескольких лет, говорил мне с глубокой горечью, указывая на свои засученные по локоть рукава, щетку в одной и грязный женин сапог в другой руке.

– Вот до какого жалкого унижения доводит нас безработица. Я, мужчина, должен своей бабе чистить башмаки.

Униженный и оскорбленный в своей мужской гордости, отец пытается иными способами восстановить равновесие. В день получки, когда жена с притворной скромностью выкладывает на стол свой недельный заработок, он с утра ходит мрачный, раздражительный, больной. За обедом разражается бешеный скандал.

– Кто хозяин в доме – ты или я?

Трах кулаком по столу. Со стены снимается старая плетка. Дети ревут. Мать просит прощения. После обеда родители уходят в спальню. Он долго заставляет себя просить. Она раздевается, глядя на него влажными умоляющими глазами. Он насилует ее с ненавистью, заставляет кричать так, что слышно на лестнице, и наконец посылает вниз за папиросами. Никогда, в дни хороших заработков, не любил он жену такой ревнивой любовью, никогда она не была так лакома до новых ласк, как теперь, когда их, по существу, приходится покупать.

Муж постепенно превращается в сутенера своей жены.

– Я скоро превращусь в ее Альфонса, – говорил маленький Камм, тот самый, что чистил сапоги.

Положение его усложняется еще тем, что жена происходит из старинной крестьянской семьи, католической, с портретами императора и императрицы Августы, с воскресными обеднями и дедушкой, который состоит знаменосцем общества старых, 166-го полка, желто-синих улан. Вообще, они всегда были против этого брака. Чем он только взял ее, эту рослую, честную, красивую крестьянскую девку, – малый ростом, непоседливый кузнец, менявший хозяев как перчатки. Маленький муж не может прокормить семью!..

Теперь, когда Камм попал в материальную зависимость от стариков, ее семья пробует пересмотреть всю семейную конституцию в пользу жены и детей против беспутного мужа. Да, внучка Лизхен может все лето прожить у деда и бабы, и это не будет стоить ни копейки. По субботам они посылают в город клецки, сало и гусятину, но внучка должна ходить в церковь, не пропуская ни одной обедни. Если молодые хотят пользоваться поддержкой, пусть отец скажет ребенку, что бог существует, а все безбожники попадут в ад. Ничего не поделаешь! Приходится терпеть. К счастью, у Лизхен недоверчивый ум отца и французское его плутовство. Они понимают друг друга с полуслова.

– Лизхен, – говорит Камм дочери, сажая ее на колени, – помнишь, я тебе говорил, что бога нет, что рай только глупая сказка для детей. Лизхен, смотри мне в глаза: я ошибался, я говорил тебе неправду. Он в самом деле сидит на небе и все абсолютно видит и знает.

Старики стоят возле и смотрят зятю в рот, как картежнику на руки. Маленькая кивает головой:

– Хорошо, папа.

Камм узнает свою породу. «Счастье еще, – думает он, – что ребенок холоден ко всем этим штукам, как собачий нос».

Вот уже три года, как Камм без работы. Стирает, печет хлеб, научился штопать чулки. Нет конца упрекам. От вечных разговоров, что вот он, несчастный, толкнул семейство в нищету, что партия использует людей, пока они работают на фабрике, а потом покидает их в нищете, – с ума можно сойти.

– Что ты получил за свои лишения? Они тебя даже самым маленьким чиновником в партии не назначили!

Ото всего этого спасается в работу. Зимой ходит по деревням, как бродячий агитатор, – подымается на Фегельсберг, забирается в Шпессарт. Он первый, осмелившийся выступить как коммунист в селе старых Вальдеизов, когда-то партизан великих крестьянских войн, теперь богатых мужиков, живущих замкнуто, в злой скупости, вдали от людей. Каждый из них, по существу, богат: имеет до сорока моргов, – но ни лошади, ни работника, чтобы их обработать. Инфляция пожрала деньги, а без машин и удобрения – как выколотить урожай из жестокой и холодной земли? Обманутая в вере отцов и своей собственной, община прогнала из села и священника, и вербовщиков разных партий, охотников за голосами перед президентскими выборами. Камм еще не приобрел ни одного сторонника среди озлобленных староверов, но ему одному кланяются суровые старики в широкополых средневековых шляпах и их хозяйки в белых чепцах, похожих на накрахмаленные бумажные змеи.

В самых отдаленных горных селах, где почти невозможно пахать из-за частых дождей, смывающих вниз все удобрения, знают его лицо, которому не то восемнадцать, не то сорок лет, сумку с газетами и ковыляющую походку.

– Этот не любит смотреть, как прорастают бобы, – говорят о нем каменотесы из базальтовых рудников, дикие люди, батраки, лесные воры, любимые друзья княжеских оленей, пользующихся иммунитетом в зеленых прирейнских лесах, как будто бы они дипломаты. И правда, у Камма нет даже огорода, садика за городом с беседкой и грядкой салата,