Окно в Союз 2 - Кабир Ким

Она вздрогнула и обернулась.

— Константин? — её голос прозвучал недоверчиво, с ноткой прохлады. — Вы зачем здесь?

В свете одинокого фонаря я увидел, как на её лице испуг быстро сменяется узнаванием, а затем — непроницаемой маской. Женщины умеют это делать виртуозно: щелчок тумблера, и перед тобой не живой человек, а крепость с табличкой «Переучёт».

Я подошёл ближе. Теперь только вперёд.

— Да, это я. Жду, — ответил я, делая шаг навстречу, но стараясь не нарушать личное пространство. — Просто жду. Хотел убедиться, что вы благополучно добрались до дома. Время-то позднее, хулиганов хватает.

— Я и сама прекрасно доберусь до дома, — отрезала она, поправляя сумочку на плече. — И помощь мне в этом не требуется, особенно от одного электрика, которого так током шибануло, что отшибло совесть.

— Всё у меня в порядке с совестью, — сказал я, глядя ей в глаза. — Тамара, я вёл себя как идиот. Признаю́. Короткое замыкание в мозгах случилось. На какое-то время потерял веру в себя. Прости.

Она молчала, разглядывая меня. Взгляд её скользнул по моему лицу, по плечам, задержался на новой куртке. Я видел, как в её глазах борется обида и женское любопытство. Любопытство побеждало, но медленно, с боями.

— Идиот, значит? — переспросила она, чуть смягчившись, но всё ещё держа оборону. — Самокритично. Редко какой мужчина такое вслух скажет. Обычно вы всё на неудачное стечение обстоятельств валите.

— Я не «обычно», Тома. Я — это я. И я не хочу, чтобы между нами осталась эта… недосказанность. И обида.

Я протянул ей букет. В полумраке крафт-бумага выглядела просто грубой обёрткой, но форма — длинная, конусообразная — давала определённый намёк на его содержимое.

— Это тебе. С моими глубочайшими извинениями и сожалениями.

Тамара наморщила лоб, взглянув на свёрток.

— Что это, Самарский? — хмыкнула она, и её руки сами потянулись к подарку. Женщины любопытны, как кошки, честное слово!

— То, что сейчас нужно. Открывай осторожно, можно уколоться.

Она взяла букет. Вес её явно удивил — пятнадцать отборных роз весят немало. Она поднесла свёрток к лицу, и в этот момент произошло маленькое чудо. Аромат. Густой, сладкий, дурманящий запах настоящих роз, который пробился даже через плотную бумагу. В восемьдесят первом году магазинные цветы пахли редко, чаще — сыростью холодильника и хлоркой. А эти пахли незнакомой доселе роскошью.

Тамара дрогнувшими пальцами отогнула край бумаги.

В свете фонаря бархатные, тёмно-бордовые, почти чёрные лепестки казались нарисованными. Идеальная форма бутонов, плотные листья, невероятная длина стеблей. Женщина ахнула. Тихо, едва слышно, но для меня этот звук был громче любой симфонии.

— Боже мой… Костя… — она подняла на меня глаза, и в них уже не было льда. Только изумление. — Откуда? Где ты такие взял? Это розы такие⁈ Они же как с открытки! Я таких даже в кино не видела.

— Места знать надо, — уклончиво ответил я, позволив себе лёгкую улыбку. — Особенный букет для особенной женщины. Нравятся?

— Нравятся? Ты шутишь? — она зарылась лицом в бутоны, вдыхая аромат. — Господи, как они пахнут! Голова кружится. Это же безумные деньги, наверное…

— Деньги — это бумага, Тома. А вот то, что ты улыбаешься — это намного дороже любых денег.

Она рассмеялась, и сумерки вокруг сразу стали уютными.

— Ну ты даёшь, Самарский… — покачала она головой. — Сумел удивить женщину. Букет королевский! И тяжёлый какой!

— Помочь донести? — тут же предложил я улыбаясь.

— Ах, какой шустрый, — она прижала цветы к груди. — Своя ноша не тянет. Но проводить можешь. Я здесь недалеко живу, через два квартала. Пройдёмся?

— Со всем удовольствием, барышня, — снова улыбнулся я.

Мы двинулись по аллее. Тамара шла теперь медленнее, подняв подбородок, прижимая к себе плотный пакет с розами. Я шёл рядом, стараясь подстраиваться под её шаг, и чувствовал себя просто восхитительно. Холодало, и я вжикнул «молнией», застегиваясь до самого верха.

— Костя, — она вдруг коснулась моего рукава. — А куртка у тебя… интересная. Материал такой, гладкий, но не болонья. И «молния»… смотри, какая «молния», зубчики мелкие, а бегает как по маслу. Где достал?

Ну а чего я хотел? Женский глаз — это рентген. От неё не скроешь ни качество шва, ни фактуру ткани. Моя ветровка из масс-маркета двадцать первого века здесь тянула на эксклюзив от-кутюр.

— Да так… — махнул я рукой. — Товарищ один подогнал. Он по линии внешней торговли работает, привёз по случаю. Говорит, экспериментальная партия, для полярников. Врёт, наверное, но тёплая и не продувает.

— Для полярников? — она с сомнением пощупала ткань. — Тонкая больно. Но красивая. И сидит на тебе хорошо. Тебе вообще идёт этот цвет. Молодит.

— Стараюсь соответствовать спутнице, — отшутился я.

— Льстец, — фыркнула она, но было видно, что ей приятно.

Мы свернули во двор. Типичный такой наш куйбышевский двор: скрипучие качели, вкопанные в землю шины, покрашенные в ядовитые цвета, бабушки на лавочке, провожающие нас рентгеновскими взглядами. Сейчас, в темноте, бабушек уже не было, только какой-то кот метнулся из-под ног в подвал.

— Знаешь, — вдруг сказала Тамара, останавливаясь у подъезда. — Я ведь правда обиделась тогда. Думала: ну вот, опять. Опять мужик, который боится ответственности. Чуть что не так — и в кусты.

— Я не боюсь ответственности, Тома, — серьёзно ответил я. — Я боюсь навредить. У меня жизнь… сложная. Непростая биография, скажем так.

— У кого она простая? — вздохнула она. — У меня тоже не сахар. Мужа похоронила, одна живу, работа нервная… Но нельзя же из-за этого в ракушку прятаться.

Мы стояли у двери подъезда. Момент истины.

— Вот мы и пришли, — сказала она, не торопясь заходить в подъезд. — Спасибо за цветы, Костя. Они и правда… волшебные.

— Это ещё не всё, — я полез в пакет, который всё это время болтался у меня на запястье. — Держи. Это к чаю. Но, чур, откроешь только дома, когда чайник вскипит! Здесь не смотри.

Я протянул ей плоскую коробку Merci, упакованную в пакет из такой же плотной бумаги.

— Что там? Очередной сюрприз? — она с любопытством взяла пакет. — Тяжёленькое. Конфеты?

— Не просто конфеты. Это… скажем так, набор хорошего настроения. Разные вкусы для