Окно в Союз 2 - Кабир Ким

Она посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом. В тусклом свете подъездной лампочки её лицо казалось особенно мягким, домашним. Усталость разгладилась, в уголках глаз собрались лучики морщинок — от улыбки.

— Ты странный, Самарский, — тихо сказала она. — Непонятный. Появился ниоткуда, электрик общажный, руки золотые, цветы королевские, куртка заграничная… А глаза грустные.

— Ну это же зеркало души, — ответил я. Повеселеет душа, повеселеют и глаза.

— Философ, — усмехнулась она. — Ладно, философ. Иди уже. Тебе ещё до общаги добираться, а завтра на работу.

— Завтра я на объекте. У Удалова квартиру делаю, так что в общаге с неделю буду только ночевать.

— У Удалова? У начальника ГАИ? — она покачала головой. — Ну ты даёшь! В гору пошёл, электрик. Смотри не загордись.

— Не дождётесь.

Она переложила букет в левую руку, а правой вдруг потянулась ко мне. Я замер, не зная, чего ожидать. А она положила ладонь мне на щеку — рука была тёплая, пахла ванилью и кремом — приподнялась на цыпочки и быстро, но крепко поцеловала меня в колючую щеку.

— Спасибо, Костя. За всё. Ты… ты звони. Глядишь, и тебе конфета с особенным вкусом достанется. Если раньше всё не съем.

— Обязательно, — ответил я. — Не вздумай их все съесть за один присест, заработаешь диатез! Оставь и на мою долю пару штук. Спокойной ночи, Тома.

— Спокойной ночи.

Она развернулась, открыла дверь и скрылась в подъезде. Дверь хлопнула, отрезая полоску света. Я остался один посреди уже тёмного двора, но темнота эта теперь была уютной.

Я постоял ещё минуту, глядя на окна. Вот зажёгся свет. Мелькнул силуэт за шторкой. Сейчас она поставит цветы в вазу — надеюсь, у неё найдётся ваза подходящего размера, — поставит чайник и откроет коробку. Увидит эти маленькие шоколадки, каждую в своей обёртке, с названиями на немецком и французском. Попробует марципан или пралине… И, может быть, подумает обо мне.

Я развернулся и зашагал прочь со двора.

«Жизнь — это очень интересная штука», — подумал я. А потом остановился и хлопнул себя по лбу.

На коробке конфет обязательно будут дата изготовления и срок годности.

Просто эпический провал!

Глава 10

Капитан Морозов шёл по линолеуму больничного коридора травматологического отделения, не глядя на таблички с номерами палат. У двери четырнадцатой палаты скучал молодой милиционер. Он сидел на стуле и отчаянно зевал, борясь с неизбежной скукой. Впрочем, завидев идущего по коридору человека, он встал, но приблизившийся Морозов молча махнул удостоверением в красной обложке, коротко кивнул в ответ на козыряние постового и вошёл в палату. Он на секунду задержался у порога, оценивая обстановку, и обернулся к милиционеру.

— Кто-нибудь пытался его посетить? Как себя ведёт? Что просит? — тихо спросил Морозов не представляясь.

— Никто, кроме медиков, к нему не заходил. Лежит, жалуется на боль. Пытался заикнуться насчёт покурить с открытым окном, но медсестра… В общем, больше не пытается. Пару раз просил обезболивающего. Врач распорядился давать какие-то порошки по расписанию, медсестра даёт. Больше ни с кем не контактировал.

Морозов кивнул и без стука вошёл в палату. Она была двухместной, но одна койка пустовала. На занятой же, у окна, под казённым байковым одеялом с синими полосами лежал человек лет тридцати, бледный, с отёкшим лицом. Левая нога, закованная в гипс от паха до щиколотки, была подвешена на системе блоков и грузов. У изголовья на тумбочке стояла эмалированная кружка с водой. Стеклянная посуда, например, стакан, не полагалась. Задержанный мог разбить её и порезать себе вены или проглотить осколки. Милиционер и медицинский персонал были на этот счёт проинструктированы. Ну а встать с койки, чтобы выброситься в окно… эту возможность после такой травмы никто всерьёз не рассматривал. «И, возможно, зря, — подумал Морозов. — Как бы не выпрыгнул, голубчик, тогда и этот хвостик отрубится». Но что, как говорится, имеем, то имеем. У каждой тумбочки стоял стул с металлическим каркасом, к которому были прикручены сиденье и спинка из лакированной фанеры.

«Как в школе стулья», — подумал Морозов.

Сивцов смотрел в потолок. Когда открывающаяся дверь скрипнула, его глаза, быстрые и испуганные, метнулись к вошедшему, но сразу отпрыгнули обратно, как теннисные шарики от стены.

Морозов снял плащ и аккуратно повесил его на спинку пустой кровати. Ещё раз обвёл взглядом палату, задержавшись на загипсованной ноге пациента. Тот закрыл глаза и, казалось, даже перестал дышать, так тихо стало в палате.

— Гражданин Сивцов, — негромко произнёс Морозов, придвигая стул к изголовью кровати. Стул проскрежетал ножками по полу с неприятным, резким звуком.

Сивцов вздрогнул.

Он с трудом разлепил мутные глаза, пытаясь сфокусироваться на посетителе.

— Кто… кто вы? — прохрипел Сивцов, облизывая пересохшие губы. — Мне больно… Врача позовите.

— Врач свою работу уже сделал, — спокойно ответил капитан, доставая из внутреннего кармана удостоверение. Красная книжечка раскрылась перед лицом больного всего на секунду, но этого хватило. — Я из Комитета Государственной Безопасности. Мы с вами побеседуем, Аркадий Петрович. И откровенность этой беседы напрямую определит, где вы будете долечиваться: здесь или в санчасти следственного изолятора КГБ.

Морозов сел на стул, положил на колени жёсткую папку с бланками и вынул из внутреннего кармана пиджака перьевую авторучку «Союз», подаренную коллегами на день рождения. Всё это он делал медленно, методично, давая подозреваемому время осознать факт начала официальной процедуры. Тишина в палате стала густой, давящей, нарушаемой лишь редкими шагами в коридоре. Диктофон Panasonic RN-36 в кармане капитана с неприметным внешним микрофоном, прикреплённым к лацкану пиджака с внутренней стороны, работал бесшумно.

Для любого оперативника или журналиста обладать этой серебристой коробочкой размером с ладонь было верхом удачи. В 1981 году в магазинах страны стояли тяжёлые, гудящие «Вефермы» и «Орбики», работающие на громоздких кассетах. Но Морозов всё же работал не в обычном отделе. При передаче ему дела «Зенита» техническое Управление Комитета выделило этот аппарат из числа закупленных через резидентуру в Японии или ФРГ.

Морозов помнил инструктаж: «Микрокассета обеспечивает до часа записи. Шум двигателя минимален».

— Назовите для протокола свои фамилию, имя, отчество, дату и место рождения. — Перо тихо шуршало по бланку, голос офицера был спокоен, вопросы были самыми обыкновенными, и Сивцов начал было понемногу успокаиваться, да и действие обезболивающего, не прошедшее до конца, способствовало этому. Он отвечал на установочные вопросы капитана, и тот аккуратно заполнял бланки.

—