Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

Иногда думалось, что на него так гнетуще действует слякотная осенняя пора, потому что, как я уже говорила — для него осень была самой унылой и долгой из всех времен года.

В середине октября почти все вологодские писатели выехали в Архангельск на выездной секретариат. И там, вечером второго дня, собрались у нас в номере друзья, много говорили о том, какой прекрасный доклад сделал Сергей Павлович Залыгин, он как бы дал настрой всей работе секретариата, толковали, кто о чем собирается сказать с трибуны. А потом пошли разговоры разные. Запели «Вниз по Волге-реке». Запели и удивились: как складно повторяются две последние строчки каждого куплета! Так же ведь и у Кольцова, и у Некрасова… Да и у Пушкина «Вновь я посетил…» — белый стих, а этого не замечаешь. А у Рубцова — «Осенние этюды»! И в этот именно момент открылась дверь, вошел Коля в состоянии, когда заговорило вновь его «абсолютное безумие»…

Настроение испортилось, потому что после его ухода уже трудно было избежать разговора о жизни Рубцова. Я не стала бы писать, если бы теперь не сожалела, что тоже избегала его пьяного, не терзалась бы, что сознательно сокращала время общения с ним. Но, наверное, психика наша так устроена, что, прежде чем среагирует ум, она уже защищает себя от перегрузок всякого рода, и мы медлим, а подчас и не думаем утруждать себя «дополнительными» нравственными обязанностями и либо легко прощаем человеческие слабости, либо, если они изнурительны и докучливы, ограждаем себя от них, и только позже, как бы издалека, когда ничего уже нельзя изменить и поправить, понимаем, как уязвим человек слабостями, будь он простой смертный или гений…

В Индии, например, читала я, говорят: «Будь бесстрашен, будь силен. Если есть грех на свете, то это — слабость. Избегай всякой слабости. Слабость — это грех, слабость — это смерть. Все, что делает тебя слабым физически, интеллектуально и духовно, — отвергай, как яд, в нем нет жизни…»

Слов нет, как важно и хорошо быть сильным и бесстрашным. Но чтобы отвергнуть все, что делает тебя слабым — на это тоже нужна сила. И мне почему-то думается, что Николая Рубцова делали слабым его стихи — всю силу, всю волю, всю боль и страсть он отдавал своим стихам, творчеству и поэтому создавал прекрасные, пронзительные и высокие стихи.

Смутные за Колю тревоги и переживания делались уже постоянными. Может, оттого, что выглядел он часто усталым безмерно, будто очень пожилой и очень больной человек. В стихах он однажды скажет:

О, моя жизнь! На душе не проходит волненье…

Нет, не кляну я мелькнувшую мимо удачу.

Нет, не жалею, что скоро пройдут пароходы.

Что ж я стою у размытой дороги и плачу?

Плачу о том, что прошли мои лучшие годы.

Мне трудно определить, чего здесь больше: безысходности или слабости, усталости или отрешенности. Но здесь нет жажды жизни. А в стихотворении «Я буду скакать по холмам…» строка «Все понимая, без грусти пойду до могилы…» — уже звучит как пророчество. А Николай жил и жил дальше, с нами по соседству, любил, страдал, играл в шахматы, пел под гармошку, писал стихи…

Когда Коля бывал навеселе, в застолье звучали смех, стихи, шутки.

— Хотел бы я вино с любовью мешать, Чтоб жизнь была полна, — неожиданно воскликнул Николай, хохотнул и продолжил:

— Но, говорят, вредит здоровью

избыток страсти и вина!..

— и тут же взял гармонь, привычно устроил ее на коленях и, поводя головой, как бы раздумывая, запел:

Ах, что я делаю?

Зачем я мучаю

Больной и маленький свой организм?..

Однажды Николай Рубцов пришел к нам, сказал, что плохо себя чувствует, сердце что-то, и голова болит… Мы дали ему лекарство, напоили чаем горячим, устроили на раскладушке. Он попросил выпить, но Виктор Петрович пододвинул ему стакан с чаем и сказал, что насчет выпить не выйдет, мол, весь ведь больной… так и погибнуть недолго… здоровье не богатырское, а ты вон… да еще не ешь ничего…

— Ну и что?! Ну и погибну! — с вызовом воскликнул Коля. — И погибну! И умру!.. И… похоронят меня… — со злорадной усмешкой продолжал он.

А ведь он тоже безмерно любил жизнь, ему тоже хотелось радоваться, веселиться, шутить, любить. Он горячо и преданно любил свою Вологодчину, до спазм горловых тосковал о ней. Но любил Николай восторженно, трепетно, а тосковал скорбя, молча, мечтая о тишине, как бы предчувствуя скорую с ней разлуку, скорую смерть, обреченно и спокойно относясь к своей гибели. Как поэта, мне думается, его томила великая, необъяснимая скорбь, и потому в стихах его, чем дальше и совершенней становилось его мастерство, появляется все больше печальных раздумий о судьбах русского народа, все чаще встречаются видения: церкви, могилы и кресты.

Очень правильно кем-то сказано, что скорбь человека выражается не в том, что он перестает смеяться. Настоящая, глубокая скорбь растет внутри человека, становится частью его, она пронизывает его мысли и его радость, и никогда не утихает… Человек, на долю которого выпала большая скорбь, должен обладать большой, соразмерной ей внутренней силой, иначе скорбь его сломит…

Спустя время Николай зашел к нам вечером и отчего-то не захотел раздеться, посидеть или хотя бы отойти от двери. Он долго стоял в нерешительности и, наконец, попросил денег в долг.

— Мне нужно расплатиться за машину, за грузовую… за перевозку вещей… — пояснил он.

Возвратить долг он пришел не один, а вместе со своей будущей женой. Оба пьяненькие, оба наспех одетые.

— Я пришел вернуть долг! — сказал он, уставившись на меня пронзительным, не очень добрым взглядом.

— Хорошо! — сказала я. — Теперь у тебя все в порядке? На житье-то осталось? А то не к спеху, вернешь потом.

— Нет, сейчас! Вот! — вытащил из одного кармана скомканные рубли и трешки, порылся в другом, пальто расстегнул. — А можно или нельзя мне войти в этот дом? Чтоб долг отдать… — резко, с расстановкой заговорил он.

— Конечно, Коля! Проходи! — посторонилась я.

— А она — талантливая поэтесса! — кивнул он в сторону своей спутницы, оставшейся на лестничной площадке этажом ниже.

— Возможно.

— И она же — моя жена! — он опустил голову, что-то тяжело посоображал и опять уставился на меня в упор: — Ничего вы не знаете! Я тоже ничего знать