Ты - моя тишина! - Ария Шерман

который наконец-то нашли ему место. Она подхватила свой рюкзак (внутри, среди стерильных пакетов, лежали колючие носки и маленькая икона) и твёрдо шагнула вперёд, навстречу своей новой, страшной и единственно верной реальности. Туда, где были нужны её мягкие руки и твёрдая воля. Туда, где ждали дети с большими, тёмными, лишёнными защиты глазами.

Полет был долгим и выматывающим. От самолета к крошечному, трясущемуся как в лихорадке, региональному авиасудну. Потом — несколько часов на разбитом «уазике» по дороге, больше похожей на русло пересохшей горной реки. Лиза сначала щебетала без умолку, потом замолчала, прижавшись лбом к грязному стеклу, её лицо приобрело зеленоватый оттенок.

«Лагерь «Надежда» встретил их не пафосом, а суровой, спартанской реальностью. Десяток армейских палаток, обнесенных колючей проволокой, запах дезинфекции, пыли и дыма от костра. Координатор, суровый шотландец по имени Иэн с лицом, выветренным десятком подобных миссий, провел для новоприбывших короткий, как выстрел, инструктаж.

— Ваша зона — вот эта палатка, медпункт. Ваш радиус — километр от лагеря. Карты местности, спутниковые телефоны только у меня и у начальника охраны. Здесь не ваша цивилизованная Европа. Здесь свои правила. Вы их не знаете. Поэтому не проявляете инициативу. Ваша инициатива может стоить жизни не только вам, но и всем здесь. Вопросы?

Вопросов не было. От его ледяного голоса даже Лизу проняло.

Первые дни прошли в рутине, которая оказалась одновременно и проще, и сложнее, чем Анна представляла. Проще — потому что болезни были банальны: респираторные инфекции, последствия антисанитарии, глистные инвазии, недостаток витаминов. Сложнее — потому что каждый пациент приходил с глухой стеной недоверия в глазах. Местные женщины, закутанные в темные платки, молча протягивали ей своих детей, но их взгляды сканировали каждое движение, каждый инструмент.

Анна работала. Молча, методично, с той самой мягкой, неиссякаемой улыбкой, которая рождалась не от веселья, а от глубокого, профессионального сосредоточения. Она учила три фразы на местном наречии: «не бойся», «тебе будет лучше», «твой ребенок сильный». Произносила их с ужасным акцентом, но упрямо. И однажды, когда она после прививки погладила по голове ревущего трехлетнего мальчишку, а потом достала из кармана белого халата потрепанную русскую конфетку-подушечку (припасенную мамой «на тоску»), его мать — суровая женщина с лицом, изрезанным морщинами, — неожиданно улыбнулась. Скупо, лишь уголками глаз. И кивнула.

Этот кивок стал для Анны большей наградой, чем любое одобрение начальства в оренбургской больнице.

Лиза, в отличие от неё, горела быстро и ярко. Её энтузиазм натыкался на стену бюрократии, нехватки медикаментов и местной патриархальности, не позволявшей ей, молодой незамужней женщине, принимать некоторые решения.

— Да они в каменном веке живут! — выдыхала она вечерами в их палатке, с яростью дергая шнурок на своём рюкзаке. — Им нужны не врачи, а просветители XVIII века!

— Им нужны именно врачи, — спокойно поправляла Анна, заполняя журналы. — Потому что их дети болеют и умирают здесь и сейчас. А не в абстрактном будущем после просвещения.

Именно тогда, на третий день, Лиза и принесла новость о деревне за перевалом.

— Аня, слышала новость? За перевалом, в Деревне-у-Скалы, год как нет фельдшера. Дети — нулевой охват. Дикари, одним словом.

Анна медленно закрыла журнал.

— Наш запас рассчитан только на этот посёлок. Мы физически не можем помочь всем.

— Но мы можем посмотреть! — Лиза присела перед ней на корточки, в её глазах вспыхнул тот самый азартный огонёк, который Анна знала ещё со времён института. — Сходим, оценим масштаб, доложим координаторам. Может, удастся выбить для них отдельный завоз. Это же наш долг, Аня! Настоящий!

Внутри у Анны всё похолодело. Инструктаж в штабе миссии звучал у неё в ушах чётко и ясно: «Радиус безопасности — один километр от лагеря. Регион нестабильный. Любое самовольное отлучение — под вашу личную ответственность».

— Лиза, это нарушение всех инструкций. Нам запрещено.

— Фу, скукота! — Лиза отмахнулась, словно от назойливой мухи.

— Мы же не на минное поле идём! Местные говорят, там тропа, четыре часа максимум. Возьмём рации, воду, перекус. Будем как санитарные скауты!

В голове у Анны снова возникли те глаза — тёмные, бездонные, лишённые защиты. Её долг как врача кричал громче, чем голос осторожности. Но последний аргумент она высказала твёрдо:

— Хорошо. Только разведка. Узнали число детей — и сразу назад. И берём с собой Ибрагима.

— Он уехал на базар с отцом! — Лиза выпалила слишком быстро, и Анна поняла — это не спонтанная идея, это продуманный план. — Не ждать же до заката? Мы же взрослые и адекватные тётки, в конце концов!

Тропа вначале была широкой и утоптанной. Солнце припекало, в воздухе звенели цикады. Лиза шла впереди, напевая что-то под нос. Анна шла следом, её внутренний компас тревожно покалывал. На развилке Лиза без колебаний свернула налево.

— Вроде бы, здесь, — проговорила она, но в её голосе впервые зазвучала фальшивая нота.

Через час тропа стала таять на глазах, пока не исчезла совсем, растворившись в колючем подлеске. Лес сомкнулся над ними тёмно-зелёным, душным пологом.

Они шли, уже не разговаривая, экономя силы и воду. Анна ругала себя за глупость, за легкомыслие. Она — врач, она должна была быть ответственной! А теперь они, двое городских девушек в яркой одежде (Лиза — в розовой футболке «I NY», она сама — в практичной, но светлой льняной блузке), бродят по чужому лесу, где...

— Чёрт, — выдохнула Лиза, остановившись. Её розовая футболка была мокрой от пота. — Кажется, мы заблудились.

У Анны в груди похолодело и тяжело упало. Она вспомнила свой же внутренний укор за легкомыслие. Она — педиатр, ответственная за жизни, а теперь сама поставила себя и подругу под удар.

— Возвращаемся, — её голос прозвучал сухо и чётко, скрывая нарастающую панику. — К тому ручью. От него попробуем сориентироваться.

Они шли молча, экономя глотки тёплой воды из фляг. Каждый шорох заставлял Анну вздрагивать. Её светлая блузка казалась теперь не практичной, а предательски яркой мишенью.

— Смотри! — Лиза вдруг вцепилась ей в руку, и от этой хватки стало больно. — Дым! Видишь?

Из-за деревьев, на редкой поляне, действительно вилась тонкая струйка серого дыма из трубы приземистой хижины. Волна дикого, безрассудного облегчения накатила на Анну. Люди! Значит, можно попросить помощи, воды, объяснить...

Вдали, на поляне, виднелась хижина. «Наконец-то, люди!» — мелькнуло у Анны с облегчением.

Они уже почти вышли из-под сени деревьев, когда у самого ручья зашевелилась тень. Из-за