Уральский следопыт, 1982-10 - Журнал «Уральский следопыт»

взяться за плетеную ручку корзины, но Симочка энергично оттолкнула его руку, и ему ничего не оставалось иного, как смириться с тем, что он все-таки действительно и давно стар.

Симочка ушла.

2.

Выйдя из подъезда, она постояла немного, причем никак не относя это к нерешительности, а просто так. Из квартиры ушла, заторопясь, а теперь вот вспомнила, что хотела взять Петино фото и забыла. Петя на снимке красавец, свой и любимый каждой черточкой лица, но и чужой уже: что ж, второй там год – не шуточка, живет другой жизнью, другими заботами, и вот наложили они на родное лицо отпечаток того, что еще не было известно матери, не открыто пока и не принято ею. Стал сын строже, крепче в глазах – вот так именно и определила Симочка, получив фото, первое свое впечатление: «А глаза какие крепкие стали…», и сделалось ей чуть тревожно, что ушел от нее сын в жизнь, и радостно, что надежным будет человеком.

Здесь же подумала вдруг: а если он пишет Никишевой?… Если он, несмотря ни на что, шлет письма Нельке?… Как-то не приходило такое в голову, считала, что все там порвано у них, а сейчас вот, вспомнив о чуждо незнакомых черточках в облике сына, допустила и это.

Она легко поднялась в подъезде на четвертый этаж, постучала кулачком в ручку, потому что в дверь стучать – только смешить: обита она ласковым кофейным кожимитом, а под ним толсто – не то вата, не то кошма.

Могла и позвонить, да так привычнее.

Послышались шаги, дверь бесшумно подалась, и Савельев наклонил белую лобастую голову, приглашая войти.

В первый раз переступала этот порог Симочка, сердечко ее заполошилось даже. Чтобы скрыть некоторое смущение, она опять прибегла к испытанному приему – сказать что-то несерьезное, ироничное.

– Позвали вы меня, я и бегом! Вот дурочка!

– Проходи, дорогая Серафима Ларионовна! Уж такая милая гостья пришла, что не знаю и усадить куда.

Симочка оглядывала прихожую: тот же дом, та же трехкомнатная квартира, да не та обстановочка! Трюмо, светлой полировки, шкаф для одежды, занятная полочка, диковинные обои. Только вроде бы не очень прибрано.

Когда прошли в комнату, опять поразилась Симочка: обои на стенах темные, коричневато-землистые; с одной стороны полированная глухого цвета стенка во всю ширь и высь, a по ней, по клеточкам да по полочкам – где книжки, где ваза, где камень или корень какой. В стенке же и телевизор.

В одном углу, на светлом коврике – два кресла, меж ними столик, торшер, с темным же абажуром, в тон всему занавеси на окнах, и от этого в комнате полумрак, уют, красота.

Савельев провел ее по скользкому паркету и усадил в кресло, в другое тяжело сел сам.

– Свет зажечь? – и уже взялся рукой за кнопочку на шнуре.

– Нет-нет! – быстро сказала она, так хорошо и очарованно было ей в этом коричневом мирке.

– Я тебя хотел напоить чаем, но сварил кофе, – сказал он – Я это умею.

Поднялся, ушел, а вернулся с каким-то детским подносиком, на котором в двух маленьких чашечках коричнево же светились изнутри широкие стеклянные плошки, рядом лежали сахарки.

Вкусно и горячо кофе окатил Симочку своим ароматом.

Старик поставил подносик на стол, положил в свою чашку белый сахарок. То же повторила Симочка, попробовала: приятно.

Пили кофе, молчали.

Симочка тем временем еще раз оглядела комнату и старика тоже: пиджак он снял, и на нем, на широкой кости, белым висела полосатая рубаха; конечно, Савельев был более чем сух, однако еще прочен. Руки ничуть не жилистые, не как у большинства старых людей, небольшие и плотные. Конечно, не в трактористах ходил, где-нибудь в начальниках, определила она. В полумраке лицо его стало коричнево-смуглым и строгим, а глаза взглядывали на Симочку выжидательно.

– Что же вы, – спросила наконец она, – не расскажете, зачем звали?

Получилось это некстати сухо, ей самой не понравилось, и она села на старую свою телегу:

– Молодую женщину пригласили, а что делать – не знаете?

– Да я все знаю, – отозвался он, – только ведь надо бы нам сейчас по-серьезному.

– Не! Я человек несерьезный, – ответила она.

– Брось, милая, – проговорил он. – Что нам в прятки играть…

– Поиграли уж, – согласилась она.

– Вот и хватит. Конечно, о Нельке хочу с тобой поговорить. Да…

– Да о Пете моем?

– Может, и так. Может, и не так. О ней больше, Совета у тебя спросить.

– Какая из меня советчица! – прыснула она, но тут же отогнала от себя всю вздорность.

Он же продолжал:

– От того, от другого о тебе узнал… Ну и о Петре тоже. Собственно, не о нем даже, а применительно к Нельке. И пришел, милая Симочка, к такому итогу, что нет во всем этом городе другого человека, который бы понял меня…

– Но ведь Ангелина… Она ученая!

– Что. Гелька. Она-то человек, и дорожку свою выторила в жизни. Муж, работа, квартирка – все хорошо. А девка-то, а внучка-то моя, значит…

Он замолк, сглотнул, волнуясь.

– Знаете что? – сказала она. – Можно мне комнатку ее посмотреть?

– Что за вопрос? – ответил он, вставая. Савельев подвел Симочку к невысокой двери, сделал рукой приглашающий жест.

Если в никишевскую квартиру она входила, как в церковь, то Нелькин уголок был алтарем этой церкви, запертым для нее. У нее даже екнуло сердце, когда она взялась за ручку.

Распахнула дверь: прежде ей бросился в глаза беспорядок, потом сильно и приятно обдало ароматом дорогого табака. Симочка вкопанно встала, за нею остановился Савельев.

Комнатка была обклеена густо-синими обоями, в углу стояло трюмо со всякими пузырьками и тюбиками перед стеклом, на узкой тахте скомкано валялся клетчатый плед, один из двух стульев с мягкими синими же сиденьями лежал на полу, на стоячем поблескивал металлическими ручками магнитофон, на окне стоял проигрыватель, по стенам же, напротив друг друга, серыми прямоугольничками светились две звуковые установки, черные шнурки от них текли к проигрывателю. А на столе, на подоконнике, на полу даже – как космические тарелки – разных размеров черные, наползающие один на другой кружки грампластинок, кассеты, завитки оранжевой магнитофонной ленты, как новогодний серпантин.

Это был мир особый – странный и непривычный.

Симочка повернула голову в сторону стены, противоположной тахте. На синем поле висел огромный черно-белый поясной портрет певца с электрогитарой: неряшливая одежда, распущенные космы, изломанная поза, вскинутое куда-то вверх лицо с разинутой пастью. Нет, парень не был безмолвен, так