Конец истории КПСС - Виталий Юрьевич Сарабеев

поддержку подавляющего числа жителей СССР на протяжении нескольких десятилетий. Однако система, созданная при Сталине в ходе разгрома оппозиций, с самого начала страдала целым рядом изъянов, на которые официальная идеология не обращала внимания либо, наоборот, выдавала за достижения. Наиболее важные из них следующие.

1. После ликвидации оппозиций, ведших легальную полемику против политики правящей группы, любая открытая критика генеральной линии стала невозможной. Коммунисты, выступавшие против политики верхушки, однозначно приравнивались к контрреволюционерам и подвергались репрессиям большей или меньшей жесткости. Так было при Сталине, когда большая часть его оппонентов была уничтожена в 1937–1938 гг. по надуманным обвинениям, так было и после 1953 г., среди политических заключенных в СССР всегда имелись и диссиденты-коммунисты, и социалисты[7].

2. Советская идеология аксиомой считала окончательное уничтожение буржуазных классов в СССР, отсутствие условий для возрождения внутренней контрреволюции. Внутренние угрозы совершенно не анализировались, так как не считались чем-то значимым.

3. Основы социализма, существовавшие в СССР, не ликвидировали социального неравенства. На базе продолжавших существование товарно-денежных отношений имело место и перед перестройкой все более нарастало материальное расслоение, выражавшееся не только и не столько в денежных доходах, сколько в разном доступе к дефицитным благам.

Все эти проблемы не признавались в течение всего доперестроечного периода, создавая условия для массового разочарования советского народа в КПСС и коммунизме. Десятилетиями советская пропаганда, в условиях монополии верхушки на СМИ и трактовки марксистской теории, манипулировали жителями СССР, злоупотребляя их доверием. Тем более после 1953 г. у власти в партии и стране были уже не марксисты, а в лучшем случае люди, субъективно приверженные коммунизму, как они его понимали.

К примеру, хрущевская авантюра «коммунизма к 1980 году», о котором было объявлено на XXI съезде КПСС в 1961 г., являлась порождением тогдашней конъюнктуры, действительно успешного развития советской экономики в послевоенный период. Казалось, что это развитие будет постоянным и темпы будут только наращиваться. Другие хрущевские реформы и новации также основывались на все той же переоценке успехов СССР. Как хорошо показывает в своих материалах исследователь советской экономики Алексей Сафронов, советское руководство искренне верило в высокую сознательность почти всех советских людей, в то, что советскому строю давно уже ничего не угрожает. Потому и считало, что совнархозная реформа и другие преобразования, по факту наносившие вред экономике, якобы только укрепят ее[8].

Игнорировался и международный аспект — построить полный коммунизм, т. е. общество без классового разделения и без государства, КПСС собиралась без всякой привязки к мировому революционному процессу, без оглядки на господство капитализма на большей части земного шара. Кроме того, и тесная интеграция социалистических стран, создание системы единого экономического планирования было благополучно сорвано, не без участия представителей как СССР, так и других государств социалистического блока[9]. Совет экономической взаимопомощи оказался не способен даже на то, что с успехом впоследствии осуществили капиталистические страны в рамках Европейского Союза — введение единой валюты, безвизового режима и т. д. Таков был тупик абсолютизации «социализма в отдельно взятой стране» — каждая партия считала, что суверенитет страны превыше всего, как будто стирание всех границ, постепенное слияние наций не является целью коммунизма. В итоге налицо была не столько мировая система социализма, сколько набор обособленных «социализмов в отдельно взятой стране». К тому же с 1960-х гг. существовал «второй социалистический блок», во главе с Китаем и Албанией, находившийся с первым в крайне враждебных отношениях, вплоть до вооруженных конфликтов между СССР и Китаем в 1969 г. и Китаем и Вьетнамом в 1979 г.

После отставки Хрущева новое руководство быстро «забыло» о нереальной перспективе коммунизма к 1980 г., перестав ее упоминать. Строительство коммунизма в СССР окончательно превратилось в пустой лозунг, конкретных шагов и механизмов отмирания товарно-денежных отношений, отмирания государства не предлагалось. Концепция «развитого» или «реального» социализма признана была лишь оправдать отсутствие качественного развития советского общества в сторону коммунизма. Хотя даже один из официальных советских авторов[10] признавал: «Верно, конечно, что, говоря о социализме, основоположники научного коммунизма имели в виду более высокую ступень развития социалистического общества, чем это имеет место ныне в СССР и в других странах социализма»[11]. И это правильно, так как если основы социализма в СССР были построены, то никакой окончательной победы, когда мировой капитализм повержен, и первая фаза стабильно развивается в сторону высшей, естественно, не было. Но все было затушевано на фоне стабильной, относительно благополучной жизни и монополии руководства партии на то, чтобы быть «единственно верными марксистами». Любых несогласных, в том числе коммунистов, мало кто мог услышать, и их ждали немедленные репрессии.

Хватило, впрочем, всего этого ненадолго, так как проблемы продолжали накапливаться. Рост благосостояния, до того непрерывный, начал давать сбои на рубеже 1970–1980-х гг., кое-где в СССР ситуация уже тогда становилась критической. Известный историк Александр Шубин пишет в одной из своих работ: «<…> В СССР при относительно низком социальном расслоении существовали сильные региональные различия в снабжении, которые раздражали население „провинции“ и настраивали его против Москвы и против „центра“ вообще. „Реальный социализм“ не мог обеспечить московский уровень жизни даже в крупнейших городах.

Несмотря на то что продовольственная проблема (в понимании стран „Третьего мира“, то есть большинства стран) была в СССР решена и голод ему не угрожал, продовольственный дефицит оставался важнейшей проблемой, раздражавшей население.

Почти всегда советскому человеку были доступны хлебопродукты, крупы, овощные и рыбные консервы, молоко, хотя и в поставках этих продуктов были перебои. Доходило даже до перебоев в поставках хлеба. В сентябре 1978 г. в Йошкар-Оле, например, дошло до образования очередей за хлебом, в которые нужно было вставать с вечера, как в войну… Однако такие случаи все же считались чрезвычайными происшествиями. Затратив несколько больше усилий, советский человек запасался мясом, мясопродуктами, сыром, рыбой.

Но это уже было непросто. Читательница „Литературной газеты“ Е. Соловьева из г. Коврова писала: „Хочу рассказать вот о чем. Сижу на кухне и думаю, чем кормить семью. Мяса нет, колбасу давным-давно не ели, котлет и тех днем с огнем не сыщешь. А сейчас еще лучше — пропали самые элементарные продукты. Уже неделю нет молока, масло если выбросят, так за него — в драку. Народ звереет, ненавидят друг друга. Вы такого не видели? А мы здесь каждый день можем наблюдать подобные сцены“»[12].

Картины перестроечного развала потребительского рынка начинали становиться привычными еще до перестройки, пусть и не в таких масштабах.

Точно так же и о новых рыночных реформах заговорили еще до 1985 г. Косыгинская реформа 1965 г., расширявшая самостоятельность предприятий, была, как известно, свернута, но дала свои плоды в плане дезинтеграции советской экономики, нарастания