Ясырь 2 - Ник Тарасов

Я опустил взгляд на свои ноги.

— Сними кандалы, эфенди. Я не могу работать на гончарном круге, когда между ног болтается тяжёлый кусок железа. Мне нужна свобода движений ног, чтобы крутить круг. В цепях я ничего не сделаю.

Мехмед рассмеялся. Это был короткий, сухой смешок, в котором не было ни капли веселья. Скорее, удивление от наглости просьбы.

— Ты слишком много на себя берёшь, казак, — перевёл Лукьян слова хозяина; голос толмача дрожал от страха за мою дерзость. — Охрану мою бьёшь, убытки приносишь, условия ставишь… и поблажек при этом просишь?

Мехмед покачал головой, и его лицо снова стало каменным.

— Кандалы останутся. Я не сниму с тебя железо, пока не увижу, что ты чего-то стоишь. Но… — он сделал пренебрежительный жест рукой, — я прикажу кузнецу удлинить цепь на локоть с лишком. Работай сидя, если нужно — как сможешь. А сниму их… только когда заслужишь. И если заслужишь.

Я стиснул зубы. С одной стороны — полный провал моей идеи избавиться от оков. С другой — увеличение цепи даст хоть какую-то амплитуду для пинка маховика. Придётся изворачиваться.

— Идёт, — сказал я ровно.

Через час меня, вонючего, с засохшими корками грязи, вывели во двор.

«Прощай, мистер Крыс. Не поминай лихом!» — подумал я.

Солнце, почти достигшее зенита, ударило по глазам, но свежий горный ветер показался сладким, как мёд. Меня сопровождал один из охранников — тот, что постарше и поспокойнее. Он молча показал мне направление деревянным древком дубинки. Оружие у него было так себе, но в моей ситуации хватило бы и мухобойки.

Местный кузнец удлинил мне цепь кандалов, как и обещал Мехмед.

Затем мы спустились к ручью, который весело бежал по каменистому руслу, огибая территорию усадьбы. Я подошёл к самому краю воды, где берег образовывал небольшой крутой обрыв. Присел на корточки, звякнув кандалами. Теперь я мог свободно расставить ноги на ширину плеч.

Запустив пятерню в сырую землю у самой кромки воды, я зачерпнул внушительный кусок породы. Пальцы тут же ощутили знакомую плотную структуру. Я принялся разминать ком обеими руками, растирая его между ладонями. Глина поддавалась тяжело, но верно. Она была вязкой, жирной, как хорошее сливочное масло, и совершенно однородной. Ни песчинок, ни мелких фракций кварца — вода веками вымывала отсюда весь мусор, оставляя чистейший материал. Цвет у неё был благородный, с лёгким красноватым оттенком, обещающим красивый терракотовый тон после правильного обжига.

Я раздавил небольшой кусочек между большим и указательным пальцами — пластичность была великолепной. Материал не крошился и не рвался по краям.

На моих губах сама собой появилась улыбка. Впервые за много дней я искренне улыбнулся. Это была не усмешка висельника и не циничный оскал. Это была радость мастера, нашедшего отличный инструмент. С такой глиной можно было творить.

Мне позволили ополоснуться в ручье под присмотром.

Ещё через час к месту моих раскопок привели Лукьяна. Толмач спускался по склону неуверенной, вихляющей походкой. Охранник подтолкнул его в спину, и Лукьян едва не покатился кубарем по камням.

Увидев меня, сидящего по локоть в грязи у ручья, толмач замер. На его лице отражалась гремучая смесь эмоций. С одной стороны — явное облегчение от того, что его всё-таки отмазали от каторжной работы на террасах под палящим солнцем. С другой — подлинная, почти животная паника перед неизвестностью.

Он подошёл ближе, озираясь на охранника, который лениво устроился в тени кипариса, и зашептал, сжимая руки на груди:

— Семён… Есаул… Ну вот правда. Я же ничего не смыслю в этих горшках. Вообще ничего. У меня руки из задницы растут, ты же видел. Я миску удержать не смог! Если у нас ничего не выйдет… он нас убьёт. Двадцать ударов плетью, Семён! Я и пяти не выдержу. Не знаю, справлюсь ли с этим…

Я поднялся, отряхивая колени от налипшей земли, и подошёл к нему. Положил свою грязную ладонь ему на худое, вздрагивающее плечо. Хлопнул, может быть, чуть сильнее, чем следовало.

— Успокойся, Лукьян, — сказал я твёрдым, спокойным голосом. Вожак доносит уверенность не через суть слов, а через интонацию. — Выдохни. Никто не заставит тебя лепить фарфор династии Мин или расписывать чашки лазурными узорами. Ты вообще к формовке не притронешься.

Толмач недоверчиво моргнул, его кадык судорожно дёрнулся.

— Эмм… А? А что тогда? — пискнул он.

— Твоя задача проста, как мычание, — я указал рукой на берег. — Будешь копать эту жижу. Будешь перебирать её пальцами, выискивая каждый мелкий корешок и камушек. А потом будешь размешивать её ногами в корыте до состояния густого теста. Размешивать, Лукьян. Ногами. Как виноград давят, только в грязи. И дрова рубить будешь. Это ты осилишь?

Лукьян перевёл взгляд с ручья на свои руки, потом на ноги. Сглотнул.

— Ну… ногами размешивать — это я смогу, наверное. И дрова…

— Сможешь. Ничего сложного, только потей да работай. А горшки… — я покрутил в воздухе кистями рук, — горшки — моя забота. Учиться будешь на ходу, по мере надобности. Главное — делай ровно то, что я говорю, и не суетись. Понял?

Лукьян часто-часто закивал, и в его глазах паника немного отступила, уступив место покорной решимости.

Мехмед сдержал слово в главном — нам выделили рабочее пространство. Это оказался старый, покосившийся навес, притулившийся к глухой каменной стене одной из хозяйственных построек, неподалёку от конюшни. Место было скромным: три ветхие стены, сплетённые из лозы и обмазанные глиной, и прохудившаяся крыша из камыша, сквозь которую местами пробивались солнечные лучи. Под ногами — плотно утрамбованный, почти каменный земляной пол. Раньше здесь, судя по запаху и остаткам хлама, хранили сломанный инвентарь и какие-то дырявые корзины.

Но для нас это были царские хоромы. Здесь была тень. Сюда почти не залетал ветер. И здесь мы были относительными хозяевами ситуации.

Не теряя ни минуты из отведённых нам трёх суток, я сразу же приступил к подготовке. Время работало против нас. Я притащил старое, выдолбленное из цельного ствола корыто, найденное под навесом, и поручил Лукьяну отмыть его в ручье. Затем заставил его копать глину.

— Вот так, смотри, — я показывал ему, вгрызаясь самодельной деревянной лопаткой в вязкий пласт на берегу. — Снимаешь верхний слой, там корни и трава, он нам не нужен. Берёшь то, что глубже. И сразу, пальцами, перетирай каждый комок. Найдёшь камешек, корешок или мусор — выбрасывай. В глине не должно быть ничего лишнего.

Лукьян, кряхтя и сопя, принялся за дело. Работа грязная, муторная, но он вцепился в неё с отчаянием утопающего.

Пока он добывал сырьё, я