Как не влюбиться в спасателя - Тори Мэй

— Я только быстренько переоденусь, ладно? — срываю с себя косынку и фартук, беру пакет с одеждой и семеню в сторону женских туалетов. — Займешь нам столик?

Сын кивает и, как важный крендель, идет по подсвечивающимся ступеням на второй этаж. А что, я дала ему вполне мужское задание.

Присоединяюсь к нему парой минут позже: я переоделась в новый брючный костюм и красиво собрала волосы. Не хочу, чтобы ему было стыдно за загнанную мать.

— Выбрал что-нибудь? — нахожу его за высоким барным столом и сажусь напротив.

Ярик мажет по мне удивленным взглядом и утыкается в меню.

— Я что-то передумал, — пожимает он плечами.

— Да ладно тебе, мы уже здесь. Как насчет пиццы-цезарь? Или лучше четыре сыра?

— Без разницы.

Подзываю официанта и заказываю четыре сыра и два больших напитка. Однако, мы не успеваем дождаться заказа, как в лестничном проеме показывается голова бывшего мужа.

Что здесь делает работник года?

Виталя как всегда свеж и ухожен. Сухощавый, в приталенном костюме, русые волосы зачесаны назад, как у ведущего новостей.

В свои тридцать восемь он походит на вчерашнего студента. В последние годы на его фоне я смотрелась безразмерной.

Первая догадка вызывает внутри неприятный вихрь — он пришел сюда с новой пассией. За себя мне не обидно, чувств давно нет. А вот Ярославу не стоит знать, что папа променял время с ним на кого-то еще.

Однако, истинная причина его появления оказывается куда горше. Виталя замечает нас и поднимается наверх, а сын сжимается и отводит взгляд.

— Что ты здесь делаешь, ты же занят? — «приветствую» его.

— Дела делами, но когда сын просит его забрать, папа отказать не может, — он подходит к Ярику и кладет руку ему на плечо. — Собирайся.

Язык у Витали подвешен, как у любого риэлтора. Он сдаёт дома и квартиры в нашем регионе, а также владеет парой зданий.

— В смысле, собирайся? Мы только сделали заказ, — свожу брови. — Ярослав?

— Мы поедем, мам, — выдает он и спускается с высокого стула.

Ошарашено смотрю на них обоих.

— Только не злись, как обычно, Олесь, — выдыхает бывший. — У него переходный возраст и семь пятниц на неделе. Я отвезу его в школу с утра.

— Конечно, — киваю, не в силах вымолвить что-то большее.

— Выглядишь… интересно, — говорит он и удаляется.

Остаюсь одна. Картинка расплывается, но я быстро беру себя в руки.

«Это временный период» — напоминаю себе о статье.

Мне под нос ставят пылающую пиццу. Ароматную, сочную, прямо из печи… Но аппетит пропал.

Тем более я не люблю четыре сыра, заказала только потому, что Ярик в детстве просил только ее.

* * *

Тошно. Ехать домой — сделать себе еще хуже. В пустых стенах мысли крутятся в голове, как обезумевшие белки, там я точно разревусь.

Оставляю пиццу нетронутой и решаю немного пройтись. День и так наперекосяк — вряд ли его можно испортить незапланированной прогулкой.

Миную фонтаны и направляюсь в горсад, что простирается по-соседству.

Темно-синие сумерки смешиваются с теплым светом гирлянд из круглых лампочек, что тянутся от дерева к дереву, и делают ларьки с сувенирами и сладкой ватой похожими на сказочные домики.

В детстве Ярик обожал носиться здесь на самокате и обязательно раскручивал меня «пострелять уточек» в тире. А теперь в лазертаг не берет.

Не знаю, что щелкает в моей голове, но ноги сами ведут меня к тиру.

— Пистолет или пневмо-ружьё?

— А давайте ружье! Пять выстрелов, пожалуйста, — протягиваю купюру.

— Наберешь сто очков — горилла твоя, — владелец указывает на черного плюшевого монстра.

Да не нужна мне никакая горилла, мне хочется выпустить пар.

Дожидаюсь своей очереди и подхожу к заветной цели. Скептически осматриваю ружье и по наитию прикладываю к плечу.

Беру на прицел жёлтую уточку, прищуриваюсь и....

— Прицел ниже… — за спиной бесшумно появляется Слава.

Поверх моих рук ложатся еще одни. Крепкие и горячие.

— Кондитерский мешок! — вздрагиваю. — Ты нормальный? Взять и подкрасться к вооруженной женщине!

— Тихо, вооруженная женщина, — он кладет ладони на мои плечи и возвращает на позицию. — Расслабь локти.

— Не буду я…

— Отведи ногу назад, — между моих щиколоток врывается его нога и расталкивает их шире.

— Стою-стою, только отойди, — фыркаю.

— Разверни корпус, — одну руку он кладет на поясницу, а другую на бедро. — Вот так. Теперь целься.

Может, поза у меня и правильная, но от внезапной близости руки трясутся еще больше.

— Дыши, — командует низко.

— Сначала отпусти меня, — шиплю.

— Если ты наберешь сто очков — то тебе достанется горилла, — произносит он двусмысленно и толкается в меня бедрами.

Ахаю и спускаю курок… Раздается воздушный хлопок и мишень в виде утки опрокидывается вниз.

Слава тихо ухмыляется.

— Опасная. Перезаряжай.

— Может, сам постреляешь? Тебе как-то привычнее, — язвлю.

— У тебя неверные знания о профессии, — Титов полосует меня недобрым взглядом и забирает из рук ружье.

Он перезаряжает агрегат и, почти не целясь, выбивает самую маленькую птичку. То же самое проделывает с тремя оставшимися выстрелами, пока табло не выдает цифру 100.

Только посмотрите на него, альфа-пирожок!

— Вообще-то, стрелять должен был один человек, — владелец тира собирается спорить, но потом поднимает взгляд на Титова и меняется в лице. — Но горилла ваша!

— Есть тут уже одна, оставьте себе.

— Девушка скромничает, — говорит Слава. — Давайте животное сюда.

Он стаскивает плюшевого зверя через прилавок и увязывается за мной.

— Не вздумай меня преследовать, — озираюсь по сторонам.

Не хочу попасться на глаза одноклассникам Ярика или подругам свекрови.

— Я несу его в машину.

— Ты следишь за мной? — вспыхиваю.

— Да. Я ведь уже говорил, — преспокойно заявляет гад.

— Слава! Я запрещаю тебе!

— Давай ты будешь рычать мое имя так же, но в другом месте, — приподнимает уголок губы.

Раздражаюсь и семеню вперед. Мы не вместе!

— Классная задница, рыжая!

— Не смей на меня пялиться! И называть меня так не смей!

Рыжая.

Слово, которое скребет, как вилка по пустой тарелке. Как будто у меня нет имени, характера и других опознавательных признаков, кроме цвета.

О, рыжая пришла. Зовите рыжую играть. Кофейня рыжей.

Я обожаю свой цвет волос, у меня еще и оттенок удачный — насыщенно-медный. Но от слова за всю жизнь коробит.

— Хорошо, тыковка.

— О, нет!

— Абрикосина.

— Ты роешь себе могилу! — грожу пальцем.

— Тогда курага?

Я что, такая сморщенная?

— Просто прекрати…

— Лисий хвост? — щурится.

Смотрю на эту машину для убийств: темная прядь падает на лоб, глаза играют лукавым светом, черная футболка облегает мощное тело, на фоне которого даже горилла смотрится карманной собачкой и недоумеваю…

— У меня имя есть! И вообще, что ты потерял в