Топофилия. Исследование окружающей среды. Восприятие, отношение и ценности - И-фу Туан

пустыни, с которой он работал, Туана интересовали не столько любимые Башляром описания психологических состояний, порождаемых материей, сколько способность человека эту материю описывать. В первом своем обращении к топофилии он говорил именно об этом – умении географа составить правильный и проницательный образ места, которое его очаровало31. Неясно, знал ли Туан о том, что еще до Башляра, в 1947 году, термин «топофилия» употребил, предваряя сборник топографических стихов, составленных Джоном Бетчеменом, американский поэт Уистен Хью Оден, между прочим выводивший в этом предисловии фигуру топофила – профессионального знатока и ценителя мест32. Однако Оден упоминается в туановском эссе 1961 года примерно в таком же ироническом контексте, что и в предисловии к книге Бетчемена, утверждая, что если бы техасский миллионер нанял его руководителем школы для поэтов, то он обучал бы их не только стихосложению, но и геологии, археологии и кулинарии, то есть наукам, способным обогатить опытное восприятие мира, необходимое для его полноценного восприятия.

«Топофилия» 1961 года была для Туана дебютным опытом эссе – жанра, который со временем стал для него основным. Впоследствии он не раз обозначал основные достоинства этого жанра, разрабатывавшегося как оппозиция научной статье, строящейся на строгих причинно-следственных связях и отличающейся четко сформулированными выводами. В соответствии с его подходом, который он называл описательным33 или «нарративно-описательным»34, автор, постоянно подбрасывая читателю относящиеся к теме факты, подводил его к тому, чтобы тот сам сделал позволяющие взглянуть на мир по-новому выводы, которые тем не менее не формулировались в тексте явно. Туан, писал Пол Адамс, не предлагает вам четких интерпретаций, но переводит от цитаты к цитате, как по камням в ручье35. В этом смысле он исходил из диалогического характера эссе, позиционируя свои книги как реплики, в ответ на которые идеальный читатель должен был писать свои36. Эссе стали несущей конструкцией характерного для Туана стиля, соединяющего эрудицию и доступность, лишенного как случайной, так и намеренной сложности.

«Пустыня и море с гуманистической точки зрения» (1963). В 1963 году, примерно в середине периода своей жизни в Нью-Мексико, Туан впервые называет свой подход «гуманистическим» (humanistic)37. Слово это обладает двойной семантикой, восходящей к латинскому humanitas, означавшему и «человечность» в высоком смысле, и «образованность, культурность» в более конкретном, бытовом контексте. В русском, кажется, эти значения разводятся: «гуманный» и «гуманитарный» у нас разные слова, не говоря уже про слово «гуманистический», которое вообще отсылает к конкретно-историческим реалиям Ренессанса. Почему Туан назвал свой подход к географии humanistic, а не human (слово с той же, хотя и несколько более широкой семантикой)? В 1972 году, давая интервью Джону Фрезеру Харту для инициированного Американской географической ассоциацией проекта «Географы на кинопленке», он сказал, что эпитет human уже был занят38. По-русски, кажется, уже сложилась традиция переводить американскую humanistic geography 1970‑х годов словосочетанием «гуманистическая география». Отметим, что это в целом правильный перевод, передающий вышеупомянутую двойную семантику, – как географ, Туан выступал за исследование человеческой природы посредством обращения к гуманитарным областям знания, литературе, истории, философии, которые наш герой любил с детства.

Когда И-Фу Туан учился в Беркли, его навестил двоюродный брат, профессор математики из Вашингтонского университета, увидел на его столе книгу Робина Коллингвуда «Идея истории» и каких-то экзистенциалистов, усмехнулся и сказал: ты это перерастешь! «Я этого так и не сделал, – писал Туан впоследствии, – не смог избавиться от метафизических детских вопросов»39. За этим мимолетным воспоминанием скрыт контекст 1950–1960‑х годов. В те времена коллеги Туана стремились сделать географию настоящей наукой, вводя в оборот количественные методы, математические модели и пространственный анализ. Это был дух эпохи, который успешно преодолевал даже «железный занавес»: труды свежеиспеченных классиков «количественной революции» очень быстро переводились на русский, см. книги Уолтера Изарда (1960)40,

Уильяма Бунге (1962)41, Питера Хаггета (1965)42 и Дэвида Харви (1969)43. Туан, который, как становится ясно из его воспоминаний об обучении статистике в Чикаго, не особенно комфортно чувствовал себя в такого рода географии и противопоставил сциенцистскому идеалу эпохи образ географа-гуманитария. Неспроста первым эпиграфом, открывающим «Топофилию», была цитата Джона Киртланда Райта (1891–1969), историка географии, в 1940‑х годах занимавшего пост председателя Американского географического общества и известного российскому читателю по книге о географии времен крестовых походов44. «Гуманистический» проект Туана продолжал именно эту гуманитарную линию в американской географии45. В тексте «Топофилии», впрочем, выражения «гуманистическая география» вы еще не найдете. Впервые она специально обсуждается в статье 1976 года, утверждающей, что цель этой науки – интерпретация человеческого опыта во всей его сложности46. Отсюда характерный для Туана интерес к гуманитарным академическим умениям – анализу текста и пониманию общекультурного контекста47, а также литературному мастерству. Все это сделало его хорошим писателем – рецензенты книг Туана любят его стиль. Туан привлек к географическим текстам широкого читателя48. Однако, в отличие от науки, говорящей на формализованном языке, освоение которого не составляет трудностей, «гуманистическая география» укоренена в языках обычных, с которыми все сложнее: в конце жизни, приехав в Китай, Туан обнаружил, что его знания языка не хватает, чтобы вести интеллектуальные беседы, и переживал по этому поводу49.

Маленькое эссе 1963 года, которое называется «Пустыня и море с гуманистической точки зрения»50, открывается отсылкой к научно-фантастическому рассказу Артура Кларка «Доклад о третьей планете» (1959), в котором выводится марсианский астроном, доказывающий, что жизнь на Земле невозможна, потому что в атмосфере слишком много кислорода и большая часть поверхности покрыта водой. Дальше Туан описывает изумление, испытанное, когда он распаковал перед студентами присланную из Швеции новую карту населения мира и обнаружил, насколько мала населенная человеком территория. В момент, когда текст достигает смысловой кульминации, перед читателем возникают любимая Туаном пустыня и бескрайнее соленое море – ландшафты, в которых воплощается изумление человека перед незаселенными просторами, пугающими, когда нам нужно выживать, и вызывающими восхищение, когда мы не беспокоимся об этом. И в том и в другом случае мы видим мир через призму своих потребностей: в первом случае – непосредственных, заставляющих преобразовывать природу во что-то полезное, во втором – потому что желаем подтверждения, что где-то еще существует реальность, которая от нас не зависит (мысль Карла Зауэра51). В этом маленьком тексте скрыты несколько тем, которые станут основополагающими для «Топофилии»: нечеловеческое очарование земных сред, в которых нашему виду невозможно выжить, и человеческая способность воспринимать эти среды не непосредственно, но через призму собственных представлений.

«Климат Нью-Мексико» (1964) и окружающая среда. Шестидесятые были также временем роста экологического движения. В Америке почти каждый год выходили бестселлеры, поднимавшие одну из актуальных экологических проблем. Рейчел Карсон52 писала об отравлении окружающей среды пестицидами, Питер Блейк53 – о хаотическом разрастании городов, Ральф Нейдер54 – об опасности американского автомобиля, а Пол Эрлих55 – о неконтролируемом росте населения. В середине шестидесятых Туан тоже начинает размышлять об этом, развивая критический по отношению к экологическому движению мотив будущей «Топофилии». В этом смысле важна прежде всего его совместная с Сирилом Эверардом статья, посвященная климату Нью-Мексико56. Она могла бы быть обычным очерком климата территории, построенным на современных метеорологических наблюдениях, если бы не историко-географическое введение, ставшее впоследствии двумя разделами шестой главы «Топофилии». В нем рассказывалось, что разные поколения колонистов, в разное время исследовавшие территорию будущего штата, воспринимали его природные условия по-разному, в зависимости от того, откуда приехали. Первые