Топофилия. Исследование окружающей среды. Восприятие, отношение и ценности - И-фу Туан

абсолютно чуждый моему тогдашнему опыту. Это была настолько неземная красота, что я почувствовал себя очутившимся в каком-то божественном царстве и, парадоксально, одновременно дома, куда я как будто бы вернулся после долгого отсутствия.

Пустыня, включая ее бесплодные участки, и, я бы даже сказал, особенно они, волнует меня. Я вижу в ней чистоту, вневременность, благородство ума и духа. Череп, выбеленный солнцем пустыни и лишенный запаха тления, предполагает нечто чистое и благородное, то, что способно рассыпаться в прах, избежав унизительного разложения. Мне доводилось жить и в окрестностях влажных тропических лесов, на Филиппинах и в Панаме. И хотя в таких лесах жизнь проявляется во всем ее разнообразии и роскоши, я видел и чувствовал там лишь смерть и полный распад. Тропический лес определенно не моя экологическая ниша.

Хотя существуют сильные предубеждения, я не уникален. Конечно, народы пустыни – и кочевники, и живущие в оазисах оседлые земледельцы – любят родину. Все люди привязываются к родным местам, даже если те кажутся безотрадными посторонним. Пустыни, несмотря на свою бесплодность, имеют своих горячих иноплеменных поклонников. Например, пустыню очень любили англичане. В XVIII и XIX столетиях они пускались в бесстрашные путешествия по Северной Африке и Ближнему Востоку, составляя отчеты, исполненные энтузиазма и литературного вкуса, и сообщившие пустыням очарование, которое, как свидетельствует неустанный интерес к похождениям Т. Э. Лоуренса, сохраняется и до наших дней. Почему пустыня увлекает англичан? Ответить однозначно очень сложно, но я хотел бы указать на психогеографический фактор – привлекательность противоположного. Туманы и повсеместная зелень Англии, похоже, пробудили в отдельных ее обитателях стремление обрести противоположные им вещи в климате и ландшафте пустыни.

Я географ, поэтому меня всегда интересовало, как живут люди в разных уголках мира. И все-таки, в отличие от многих сверстников, ключевыми словами для меня являются не только «выживание» и «адаптация», предполагающие довольно мрачное и пуританское отношение к миру. Я также уверен, что люди по всему миру стремятся к удовлетворенности и счастью. Окружающая среда является для них не только ресурсами, которые надо использовать, или природными силами, к которым приходится адаптироваться, она также – источник удовлетворенности и удовольствия, объект глубокой привязанности и любви. Одним словом, другое, принципиально важное для меня понятие, о котором молчат многие очерки природопользования, – топофилия.

Книга впервые была опубликована в 1974 году и получила неожиданный успех, имела множество положительных отзывов и хорошо продавалась. Во времена, когда в списке бестселлеров находился «Всемирный каталог»139, успех, пусть и умеренный, «Топофилии» был обеспечен. В шестидесятых и в начале семидесятых американцы стали по-новому относиться к окружающей среде. Но что они чаще всего видели в американском ландшафте? Не красоту, а богатство, не глубокое внимание к человеческим привязанностям и любви к месту, а девелопмент и сияющие небоскребы. Фактически слова «привязанность» и «любовь» исключены из дискурса социальной науки и звучат больше как поэзия, чем как основа для серьезных дискуссий на политических и планировочных совещаниях, где принимаются важные бюджетные решения. Мы, те, кто уверен в необходимости сохранения не только дикой природы, но и, скажем, старых районов, которым угрожает бульдозер, не имеем языка, способного убедить в этом людей и их политических представителей. «Топофилия», как бы мне этого ни хотелось, таким языком не является. Однако в этой книге, возможно, впервые представлены общие принципы обсуждения методов, посредством которых люди могут развивать свою любовь к месту.

В восьмидесятых годах как американцы с европейцами, так и люди по всему миру начали проявлять вдумчивую, серьезную заботу об окружающей среде. Они повсюду видят угрозу для Земли. Стало понятно, что даже Антарктида весьма загрязнена мусором, оставленным человеком. В настоящее время экологическое движение стало политическим движением международного масштаба, а также непосредственной частью нашей культуры, предметом повседневных пересудов. К сожалению, горы научных работ и выступлений посвящены почти исключительно негативу. Я говорю «к сожалению», поскольку загрязненное состояние Земли трагично для нас, людей, в основном потому, что мы понимаем, какой могла быть Земля в идеале. Я говорю «к сожалению», потому что мы, охваченные нашей страстью к сохранению природы, склонны становиться мизантропами, смотреть на технический прогресс и крупномасштабные проекты, особенно города, предубежденным взглядом.

Позвольте привести два примера, раскрывающих как свойственную для нас всех тенденцию к мизантропии, так и мою личную склонность добрее относиться к роду человеческому. Многие культурные европейцы и американцы особенно любят английский сельский пейзаж XVIII века. Британский литератор и археолог Жакетта Хоукс считает середину XVIII века временем, когда «человек и земля» достигли наивысшей точки близости, – драгоценным моментом гармонии, которая, к сожалению, была нарушена промышленной революцией, склонившей чашу весов в пользу человека. Другой английский автор Джон Уэйн в биографии Сэмюэла Джонсона140 восхваляет прелести сельского пейзажа Англии времен жизни его героя, по сравнению с которыми современный ландшафт просто омерзителен. И все же Уэйн вынужден признать: неотъемлемой частью этого исчезнувшего прекрасного мира было нечто неприятное, а именно большое число больных и изуродованных людей и животных. Красота и страдание прекрасно сочетаются. Охваченные ностальгией по былым временам, мы склонны забывать о ранней смерти, болезнях и уродствах, которые тоже были частью этого Эдема, ужасах, которые устранили или значительно облегчили достижения современной гигиены и медицины.

Второй пример более личный. Я сидел в самолете на высоте 30 000 футов (9,1 км) над континентом, когда на моем откидном столике появился горячий обед. Не без труда управляясь с едой, я периодически выглядывал в окно, любуясь первозданной красотой пейзажа, состоящего из ослепительного солнца, лазурного неба и ковра из пышных облаков. «Надо же, – подумал я, – каков контраст между великолепием природы и человеческим миром – резиновым цыпленком, еле теплым кофе, сунутым в кармашек кресла журналом, полным скучных текстов и глянцевых картинок, и локтем соседа!» И вдруг мне все представилось в ином свете. С мучительной остротой я осознал, что меня отделяет от мгновенной смерти лишь тонкий кусок стекла. Да, я могу восхищаться природой, но лишь в безопасном мире, созданном человеком. Атмосфера на высоте 30 000 футов – не моя родная стихия. Основа моей жизни – не этот разреженный студеный воздух, столь чуждый земной жизни, а… Да-да, плохо приготовленный цыпленок. В такие мгновения еда в тарелочке из фольги, разогретая в микроволновке, журнал и локоть моего соседа приобретают гораздо более дружелюбный вид. Я учусь ценить моих собратьев-людей и их отважные, хотя не всегда успешные попытки создать для себя уютный дом.

Растущая волна экологического движения вселяет надежду. Оказывается, иногда мы осознаем свои глупость и жадность, оказывается, иногда мы способны действовать. Однако это замечательное и деятельное движение не способно видеть некоторых вещей. Прежде всего я имею в виду его неготовность признать экологическую красоту и богатство, которые присущи мирам, густо населенным человеком. Ландшафты многих уголков Земли, в первую очередь Западной Европы, побережий Средиземного моря, Восточной и Юго-Восточной Азии, в настоящее время гораздо богаче с экологической точки зрения, чем были в «первозданные» доисторические времена. Присутствие человека, вопреки утверждениям наиболее истеричных представителей экологической литературы, не всегда и не везде приводило к истощению земли! Что же касается красоты, было бы злонамеренным не повторить слова архитектурного критика Ады Луизы Хакстебл, сказанные, когда она увидела при лунном свете барочную церковь на площади в Риме:

В то время я и понятия не имела, что города могли быть так потрясающе красивы, что камень может иметь столько чувства, что архитекторы имеют дело с настолько возвышенными подмостками для человеческой драмы, что пространство может вызывать столь незабываемые эмоции, что архитектура может делать человека больше, чем сама жизнь.

«Топофилия» была задумана и написана на раннем этапе экологического движения. Осознание насущной необходимости сохранить природные богатства планеты тогда уравновешивалось, с одной стороны, желанием постичь природу, развитие и межкультурные различия экологических ценностей и отношений, а с другой стороны – стремлением создать