Дом, в котором ты - Елена Валерьева

портфолио, которое прислал Гордей, и просто отметил: симпатичная. Излишне живая мимика. Наверняка эмоциональная. А значит — сложная. Уже тогда стоило насторожиться.

Потом она вошла в дом. И сразу стало ясно, что эмоциональная — это я себе польстил. Эта женщина была не эмоциональная. Эта женщина была как красиво сервированная катастрофа. Никаких плавных жестов, никакого жеманства, никакого желания понравиться. Вошла, окинула взглядом пространство так, будто всё тут её личное, и сразу начала дышать иначе. Я всегда замечаю такие вещи. Профессиональная деформация. Есть люди, которые просто смотрят на дом. А есть те, кто начинает мысленно передвигать стены.

Василиса была из вторых. И это меня насторожило ещё сильнее. Я не люблю, когда кто-то так быстро входит в пространство, которое строил я. Особенно если это делает женщина с таким ртом, который явно создан не для молчания.

Когда Гордей радостно представил нас друг другу, я ещё надеялся, что всё ограничится обычной светской вежливостью. Напрасно.

— Дизайнер, значит, — сказал я, потому что что-то ведь надо было сказать.

— Представьте себе.

Уже по тону стало ясно: лучше было промолчать. Но нет. Меня ведь с детства учили не отступать. Особенно там, где можно было остаться в живых.

— Уже представляю. И сразу сочувствую дому.

И вот тут она посмотрела на меня так, как будто не дом я строил, а пирамиду Хеопса из человеческой гордыни.

— Не стоит. Ему куда страшнее от того, что его построил человек с эмоциональным диапазоном морозильной камеры.

Я тогда впервые за долгое время едва не рассмеялся в голос — и именно поэтому разозлился. Потому что женщины вроде неё опасны. Ты хочешь поставить её на место. Она вместо этого вытаскивает из тебя живую реакцию. А потом смотришь — и уже сам стоишь не на месте, а в дурацком внутреннем раздрае, как подросток с гормональным пожаром.

Гордей, конечно, скотина. Он прекрасно видел, что между нами искрит так, что ещё немного — и загорится газон. Но молчал. Наслаждался. Вот всегда знал, что за его кудрявой дружелюбностью скрывается мелкий бытовой садист.

А потом Дорсункова сказала:

— Вы высокомерный, самовлюблённый и, судя по выражению лица, давно нецелованный человек.

И мне пришлось задействовать весь свой опыт взрослого мужчины, чтобы не подойти к ней вплотную и не уточнить, хочет ли она заняться этим вопросом лично. Потому что хотелось. До зубного скрежета. До сжатых кулаков. До ярости. Особенно ярости.

Я сделал шаг к ней и понял, что если сейчас не остановлюсь, то скажу или сделаю что-нибудь такое, после чего Гордею придётся долго объяснять полиции, почему известный архитектор и приглашённый дизайнер катались по газону в припадке профессиональной ненависти, переходящей в половое помешательство.

Поэтому я выбрал самый безопасный вариант. Угрозу.

— Вы пожалеете.

На что она ответила:

— Вы сначала дорастите до уровня, на котором мне будет интересно жалеть.

И вот тогда я понял, что попал. Не в любовь, упаси господи. Куда хуже. В одержимость.

Я ушёл, потому что оставаться рядом было небезопасно. Для неё. Для меня. Для репутации. Для мироздания в целом. Но до конца съёмки думал только о ней. О том, как дрогнули её ноздри от злости. Как она чуть подалась вперёд, когда спорила. Как быстро соображает. Как не боится.

Я слишком давно не встречал женщин, которые не боятся. Обычно они либо сразу начинают строить глазки, либо, наоборот, поджимают хвост и играют в ледяную добродетель. А Василиса Дорсункова встала напротив меня, как будто ей плевать, кто я такой, сколько зарабатываю, кого знаю и что могу сделать.

И это было... Свежее. Бесило до дрожи. Но именно поэтому и цепляло.

— Ну как она тебе? — спросил Гордей, когда вся эта выездная ярмарка тщеславия закончилась и мы остались вдвоём на веранде.

Я посмотрел на него.

— Ты специально.

— Что именно?

— Вытащил её сюда без предупреждения.

— Ага, — не стал он отпираться. — И ни о чём не жалею. Скажи спасибо, что я в вас шампанское не открыл.

— Гордей.

— Да ладно тебе. Весело же.

— Это ты называешь весело?

— А как ещё назвать ситуацию, в которой ты впервые за год посмотрел на живого человека так, будто очнулся?

Я медленно выдохнул. Гордей иногда бывал опасно наблюдателен. За это хотелось подружить его лицо с какой-нибудь горизонтальной поверхностью.

— Не неси чушь.

— Влад, я тебя сто лет знаю. У тебя обычно три выражения лица: “не мешайте”, “все идиоты” и “где мой кофе”. А тут прям целая симфония. Интерес. Ярость. Желание. Оскорблённое достоинство. Чуть-чуть восхищения. Это был настоящий фестиваль эмоций.

— Заткнись.

— Нет, ну правда. Она тебя задела.

— Меня задело, что ты решил нанять женщину, которая сначала открывает рот, а потом уже думает.

— Ошибаешься, — весело возразил он. — Она как раз думает быстро. Поэтому и бьёт без промаха.

Вот тут он был прав. И это раздражало особенно.

Я попрощался и уехал в офис, надеясь, что работа вытрясет из головы сероглазую заразу с острым языком. Работа, как назло, не вытрясла. Наоборот. Каждая бумажка раздражала. Каждый звонок казался бессмысленным. Каждый человек — лишним.

Я закрылся в кабинете, бросил ключи на стол и уставился в окно. Москва ползла внизу серой, дорогой, нервной лентой. Город, который я никогда не любил и который всё равно подчинил себе. Здесь все кому-то что-то доказывают. Здесь никто никому не нужен по-настоящему. Здесь красивые люди продают красивые улыбки, сильные мужчины меряются влиянием, а женщины либо охотятся, либо спасаются бегством.

И я давно уже был частью этого механизма. Комфортно. Цинично. Безопасно.

До появления Василисы Дорсунковой.

Раздался стук в дверь.

— Войдите.

В кабинет заглянула Яна — моя помощница. Высокая, собранная, всегда идеально одетая. Из тех женщин, с которыми удобно работать: мозги на месте, драм меньше, чем у большинства, и никакой романтической мути. По крайней мере, с моей стороны.

— Ты в курсе, что смотришь в окно уже десять минут? — спросила она.

— Да.

— Мир рухнул?

— Нет. Пока только покачнулся.

Она подняла бровь.

— Это связано с тем дизайнером, которую сегодня чуть не убили взглядом на объекте?

Я повернулся к ней.

— Ты почему об этом знаешь?

— Потому что Гордей уже всем рассказал.

— Прекрасно.

— Ещё он сказал, что давно не видел тебя таким… оживлённым.

— Я его уволю из жизни.

— Не получится, он слишком богат и бесполезен, чтобы исчезнуть совсем.

Яна подошла к столу и положила передо мной папку.

— Здесь по твоему проекту всё, что просил. И да, прежде чем ты начнёшь отрицать очевидное: нет, ты не влюбился. Просто впервые за долгое время