Игра в цивилизацию - Егор Станиславович Холмогоров

то, что отличает нас от биологической природы, то описание совокупности орудий, поведенческих практик и идей, как живого организма, во многом парадоксально. На самом деле Данилевский хотел через эту метафору организма подчеркнуть идею, что цивилизация — это холистическая целостность, имеющая свой жизненный ритм, а не просто набор предметов.

Однако, поскольку избавиться от страсти к прогнозированию и предсказанию будущего очень сложно, то основной акцент при изучении цивилизаций стал делаться не на факте их целостности, а на жизненном цикле и вычислении сроков предстоящего упадка. От Константина Леонтьева и Освальда Шпенглера до Арнольда Тойнби и Льва Гумилева, — все пытались так или иначе установить четкий ритм развития и упадка локальных исторических общностей.

Историческая эмпирика этой гипотезы скорее не подтверждает. Она строилась на том факте, что в европейски-средиземноморском ареале насчитывается множество оригинальных цивилизаций, закончивших свой путь — несколько ближневосточных и две античные. Они были разрушены группами варваров, которые создали поверх новые цивилизации — исламскую и европейскую. Еще одна — русская — подхватила знамя от Византии, не разрушая предшественницу, которую уничтожили как раз западная (захват Константинополя Крестоносцами в 1204 году) и мусульманская (завоевание Константинополя османами в 1453) варварские волны.

Однако такие драматические поколенческие столкновения наблюдаются только в нашем присредиземноморском пространстве. На Дальнем Востоке все иначе — ни одно варварское завоевательное вторжение, самое разрушительное, не привело к замене старой индийской или китайской цивилизации новой — напротив, континуитет сохраняется. И обе эти цивилизации живут гораздо дольше, чем наша-манили им вычислители сроков. Скажем, китайский случай показателен тем, что столетия назад о Китае каждый бы сказал как о глубоко упадочной цивилизации — сегодня это самая динамичная и влиятельная сила в мире. Да и в древности — египетская или месопотамская цивилизация прожили гораздо дольше, чем предусматривают четко фиксированные сроки.

На самом деле, Данилевский не занимался вычислением сроков, поскольку он не отрицал единства истории. Мыслитель полагал, что каждая цивилизация, созрев, делает решающий вклад в общечеловеческое развитие в одной или нескольких из четырех областей — религии, искусстве, экономике, политике. А дав плод, культурно-исторический тип может еще долго существовать, просто не принося ничего нового. И вот с этой концепцией разового плодоношения поспорить пока трудно, она может быть и справедлива, и это нуждается в дополнительной проверке.

Европейскому признанию идей Данилевского очень повредила ожесточенная кампания, которую вел против него философ Владимир Соловьев. Он был страстным проповедником универсальной христианской теократии, русская идея, на его взгляд, должна была состоять в том, чтобы Российская Империя добровольно подчинилась римскому папе. Выдвинутая Данилевским концепция цивилизационного суверенитета как основного исторического закона, попросту исключавшая идею исторического единства России и Запада, была Соловьеву как нож в горле, и он предпринял поистине титанические усилия по ее дискредитации. Сначала он вел содержательную полемику, потом перешел к клевете.

Вычитав у главного последователя Данилевского, критика Николая Николаевича Страхова, что не одному Данилевскому приходила в голову идея существования культурно-исторических типов, вот и у немца Генриха Рюккерта есть что-то похожее, Соловьев решил обвинить Данилевского в плагиате и разразился статьей: «Немецкий подлинник и русский список». В ней он фальсифицировал тексты немецкого историка и приписывал Рюккерту цитаты из Данилевского, чтобы Данилевского же обвинить в плагиате...

Мотивы своих действий Соловьев объяснял вполне откровенно: «Когда в каком-нибудь лесу засел неприятель, то вопрос не в том, хорош или дурен стоит лес, а в том, как бы его получше поджечь» (Цит. по: Балуев 1999: 106). Получив заведование философским отделом Энциклопедии Брокгауза и Ефрона, Соловьев и туда первым делом написал большую статью о Данилевском, где закрепил свою клевету в виде «справки».

Исчерпывающе ложь Соловьева была доказана в 1950-е годы американским славистом Робертом Макмастером (McMaster 1955), который специально провел сравнение работ Рюккерта и Данилевского и обнаружил как ложь Соловьева, так и тот факт, что по своей логике эти две работы совершенно не похожи. Рюккерт, будучи гегельянцем, как раз вел к тому, что все культурные типы в итоге увенчиваются единственным высшим типом — европейской цивилизацией.

В 1920-х годах выслушивать обвинения в плагиате пришла очередь уже немецкому автору — Освальду Шпенглеру (1880–1936). Знатоки русской культуры заподозрили, что идеи для своего «Заката Европы» он почерпнул у Данилевского и Константина Леонтьева. Шпенглер всегда уверял, что о Данилевском и Леонтьеве, с которым его концепция тоже имела немало общего, никогда не слышал. При этом он очень интересовался русской культурой, немало о ней читал, так что оставим отнекивание на его совести.

Основное новшество, которое Шпенглер внес в цивилизационный подход сравнительно с Данилевским, это попытка четкого определения того смыслового ядра, которое отличает одну великую культуру от другой.

Это ядро — особый способ восприятия пространства, который Шпенглер называет прасимволом.

Этот способ восприятия пространства предопределяет стиль той или иной культуры, который она накладывает на все, что создает вокруг себя — от искусства и архитектуры, до... математики. Самым парадоксальным и отважным прорывом Шпенглера было утверждение, что даже в царстве объективной истины — науке, на самом деле тоже все определяется культурной оптикой. Кстати, Данилевский думал так же и считал, что научные достижения сильно зависят от культурно-исторического типа.

Прасимволом античной культуры Шпенглер считал идеальное скульптурное тело, выражающее «аполлоновскую душу». Прасимволом магической культуры, в которой он объединял Византию и Ислам, он видел пещеру — отсюда главенство образа купола. Прасимволом западной культуры — устремленность в бесконечность, характерную для «фаустовской души». Отсюда «арки стрельчатой рост» готических соборов.

Здесь, кстати, хорошо видна немецкая ограниченность Шпенглера — для соборов Германии, в частности, для достроенного только в XIX веке Кельнского собора, и в самом деле характерна эта вертикальная устремленность. А вот для соборов Франции, которые и были классическими готическими соборами, по большей части характерно равновесие вертикали и горизонтали, как для собора в Реймсе.

Прасимволом русской культуры Шпенглер считал бесконечную равнину. Здесь он ошибся совершенно, зная Россию лишь издалека по книжкам. Пространство коренной России — это не равнина, а холмы, и для русского пейзажа характерна вертикальная доминанта в виде устремленной ввысь шатровой колокольни. Шпенглер съязвил, что нет ничего более противоестественного, чем русский астроном, тогда, когда русские уже составили планы космических полетов, а сорок лет спустя первыми вышли в космос.

Но эти частные ошибки Шпенглера, связанные с его артистическим субъективизмом, не могут отменить того факта, что он совершенно верно нащупал вопрос об основе той матрицы, которая делает явления, составляющие единую великую культуру, сходными между собой.

Гораздо более спорным в наследии Шпенглера стал жесткий и полный натяжек циклизм при описании им