От Лукоморья до Буяна. Атлас русской фольклорной географии - Кирилл Михайлович Королев

Земли, населенные такими существами, воображались как хранилища несметных сокровищ, на пути к которым нужно преодолеть множество преград и победить разнообразных чудесных стражей.

Да и земли ближние тоже таили в себе немало опасностей сверхъестественного толка. Чужая территория начиналась сразу за порогом дома, в лучшем случае – сразу за околицей: окрестный лес мыслился как дремучий и полный угроз, от хищных зверей до злонамеренных лесных духов, река воспринималась как вотчина водяного, в полях бесчинствовали полевики и русалки… Все эти «потусторонние» особенности окружающего мира исправно заносились нашими предками в их ментальные карты, и в коллективном воображении – собственно, в том наборе стародавних представлений о мире, который мы сегодня называем фольклором, – физическое пространство получало как бы «второе дно». Постепенно из этих представлений складывалась воображаемая география, дополнявшая географию реальную, а то ее и подменявшая.

Даже современный человек, рациональный, казалось бы, до кончиков ногтей, подвержен влиянию этих «фольклорных стереотипов». Если коротко, наши сегодняшние представления о лесе мало чем отличаются – во всяком случае, у большинства современников – от представлений предков.

Журналист и фольклорист-любитель Аполлон Коринфский в книге «Народная Русь» (1901) составил целую оду русскому лесу. «Лесное молчание исполнено шорохов безвестных. Оно помогает хоть одним глазом заглянуть в великую книгу природы, наглухо закрытую для всех не пытающихся припадать на грудь родной матери-земли. И вековечная печаль, и тихий свет радостей, и грозные вспышки стародавних обид, и тайны – несказанные тайны – все это слышится, внемлется сердцу в молчании родных лесов…» Автор писал о воззрениях «суеверных» крестьян своего времени, но многие и сегодня наверняка подпишутся под его словами.

Эти две географии, физическая и воображаемая, вполне уживались друг с другом. К примеру, русский купец хорошо знал, сколько дней пути займет дорога с севера, пусть будет с берегов Онежского озера, до Великого Новгорода, каковы дорожные ориентиры и какие населенные пункты встретятся по пути, как выглядят сам город и расположенное неподалеку озеро Ильмень. Но когда он слушал былину о приключениях Садко – а былины нередко пели на привалах, – ему рисовались уже совсем другой Новгород и другое озеро, «великое море Ильменское, без краев и бережочков».

Такое наложение двух образов друг на друга было привычным и ничуть не мешало повседневной деятельности. Одна ментальная карта нашего купца была фактической, а другая – фольклорной, и вместе они создавали цельный образ той или иной местности; по тому же принципу наше сознание продолжает работать и сегодня – в частности, Москва имеет добрый десяток «ипостасей» (столица России, мегаполис в европейской части страны, историческое владение полулегендарного боярина Степана Кучки, на землях которого позже возникла вотчина князя Юрия Долгорукого среди «муромских лесов», и так далее), которые вместе составляют общий ментальный образ города и его окрестностей.

Фольклорная Русь

Разумеется, на фольклорных картах присутствовали не только «двойники» реальных мест – стольный Киев-град и вольный Новгород, те же озера Ильмень и Онега (Онего), реки Волга и Днепр (Непра), – но и сугубо «иномирные» местности и волшебно-географические ориентиры: река Смородина, остров Буян, Змиевы горы, Тридевятое царство и так далее. Обо всех этих чисто фольклорных точках на картах мы поговорим в соответствующих главах книги, а здесь попробуем ответить на вопрос, зачем «народной фантазии» вообще понадобилось вводить в употребление эти обозначения. Разве недостаточно «двойников» реальных мест, существующих в «мнимом» пространстве?

За общим понятием «фольклор» скрывается множество разнообразных жанров – это и сказки, и былички, и народные песни, и былины, и заговоры, и поговорки с пословицами, и многое другое. Каждый такой жанр подразумевает собственные правила, собственные характерные приемы – и собственную географию.

В былинах сказители, например, старались придать легендарным событиям достоверность – как говаривал известный сказитель былин Иван Рябинин, «не верил бы, так не пел бы», – а потому их тексты полнились «двойниками», собирательными образами реальных мест. Если же такого образа не имелось, а сюжет, заодно с правилами былинного стихосложения, требовал уточнения места, появлялись – на языке науки «изобретались» – новые образы, как случилось, скажем, с Сорочинскими (видимо, Сарацинскими) горами, которые сделались в некоторых былинах границей Русской земли.

В сказках, где мир предельно условен, география окружающего пространства лишается конкретики и обобщается: есть свой дом (деревня, город), а вокруг реки текучие, чаще всего безымянные, да леса дремучие, иногда – горы стоячие, и за этими преградами, за тридевять земель, лежат иноземные края, именуемые Тридевятым царством, где герои добывают всевозможные диковинки.

В заговорах география и вовсе упрощается – есть место, где произносится заговор, и есть некий центр мироздания, с островом Буяном и камнем Алатырем, все остальное в расчет не принимается.

Даже из этого короткого перечисления очевидно, что каждый фольклорный жанр по отдельности представлял собой специфический способ познания и описания окружающего мира через ментальные карты – от довольно конкретного, как в былинах, до максимально условного, как в сказках и заговорах.

Порой эти способы могли соединяться – к примеру, остров Буян и камень Алатырь назывались в сказках географическими ориентирами, а в народных песнях казаки без малейших затруднений попадали из Днепра в «земли чудские» где-то на севере, – но в целом мир воображался и описывался в каждом жанре по-разному.

Свойство же человеческого сознания – вернемся ненадолго к когнитивистике – таково, что для освоения любого пространства, не важно, реального или мыслимого, нам необходимы «опорные точки», хотя бы «три сосны» из известной поговорки о недотепе, который может и в них заблудиться. При помощи таких опорных точек мы упорядочиваем мир вокруг под те или иные потребности и задачи, и «двойники» реальных мест далеко не всегда для этого пригодны, потому-то на воображаемых картах и появляются местности, не «прописанные» в действительности.

К числу подобных местностей принадлежит, кстати говоря, и сама Древняя Русь как историческое и географическое понятие.

Для нас сегодняшних употреблять это понятие благодаря школьным урокам истории настолько привычно, что мы, в общем-то, не задумываемся о том, какой исторический период оно обозначает и что за ним скрывается: Древняя Русь – это когда-то очень давно, когда были князья, богатыри и «старые боги». Во всяком случае, географических карт той эпохи не существует, известны только реконструкции, которые приблизительно восстанавливают – если брать период до крещения Руси – границы племенных союзов (поляне, древляне, вятичи, кривичи и другие) и первые попытки государственного строительства, вокруг Старой Ладоги, Новгорода и Киева.

По сути, Древняя Русь – понятие умозрительное, тоже своего рода ментальная карта, составленная уже в новое время в стремлении проследить российскую историю до ее предполагаемых корней.

Среди ученых-историков тоже нет согласия относительно того,