Дорога из жёлтого кирпича - SAllivan

нам был дом бабы Нюры: набожной тихой старушки. Дальше жил глухой дед Макар, за ним баба Клава, чьи коровы не давали покоя деревенским, слоняясь по улице и топча огороды. Тетя Надя с мужем – хозяева единственного на всю деревню магазина продуктов. Еще несколько близких и отдаленных соседей, которых я или не знал, или уже не помнил их имена. Ну и конечно, сам дядя Толя.

Дядя Толя… Он жил в противоположном от нас, дальнем конце деревни, и в детстве бабушка с дедушкой строго-настрого запрещали к нему приближаться. Я часто повторял про себя это имя после того, как пропала сестра. Дядя Толя был самым молодым жителем деревни, хотя ему было уже под пятьдесят. Он слыл заядлым грибником, но больше пьяницей, браконьером и уголовником – лихим человеком, чья биография довольно типична для умирающей постсоветской деревни. Отсутствие работы, водка, пьяные драки, два срока по каким-то делам, возвращение – и все по новой. После исчезновения Ани полиция первым делом взялась за дядю Толю. Однако у того, что называется, оказалось «железное алиби»: он целый месяц пробыл в городе и в деревне не появлялся. По крайней мере, так решил следователь.

Во дворе дяди Толи на меня едва не сорвалась облезлая дрянная овчарка. Брызжа слюнями, она провожала меня, бегая вдоль натянутой проволоки, к которой была прикреплена цепь. Я несколько раз обошел хилый домишко, обнесенный забором, за которым виднелись мутные окна и запущенный огород. На этом моя детективная деятельность и закончилась, не успев начаться – мерзкая псина всюду следовала за мной. Я отошел и присел на обочине, достав из кармана пачку синего «Винстона». Закурил. Волнение, предшествовавшее поездке, поулеглось, и на меня стало накатывать осознание нелепости происходящего. Что я вообще хочу тут найти? Неужели я всерьез планировал вломиться к нему в дом и обнаружить там подпол с пыточной камерой? Со злобой я втоптал бычок в землю, развернулся и отправился восвояси. По дороге увидел в окне бабу Нюру. Я остановился и приветливо помахал ей. Старушка не ответила. Стало немного обидно: наверно, забыла меня за несколько лет. Тогда я улыбнулся, указывая на свой дом, но та внезапно перекрестилась и задернула шторы. Мне стало немного не по себе.

∗ ∗ ∗

Ночью мне тревожно спалось: сказалась перемена места, свежий воздух и сквозняк из окна. К тому же бабушка весь вечер то стучала посудой на кухне, то громыхала чем-то в своей комнате. Но даже когда все стихло, мне не сделалось легче: я долго ворочался и переворачивался с боку на бок, и только глубоко за полночь наконец удалось заснуть. Проснулся я резко – от необъяснимого чувства какой-то опасности. Едва я открыл глаза, как тут же вскрикнул и ударился затылком об изголовье кровати.

Надо мной нависала неподвижная фигура, вперившись в меня немигающим взглядом. Ее глаза тускло поблескивали в темноте комнаты.

– Бабушка? – Просипел я, пытаясь справиться с бешено колотящимся сердцем.

Она была в одной ночнушке, и я вдруг понял необходимость вечного ношения головного платочка: бабушка почти полностью облысела, и с ее маленькой головы, обтянутой сморщенной старушечьей кожей, свисало несколько ничтожных седых прядей. Она застыла неподвижно, будто восковая статуя у изголовья моей кровати, а ее глаза сверлили меня пугающим огоньком.

– Баааа…? – Повторил я уже дрогнувшим голосом.

– Миша, – наконец глухо прошептала она. – У меня в комнате рогатая голова. Она опять прячется под кроватью. В последнее время она стала очень сильно вонять… Ты не прогонишь ее, Миша?

– Что? – Только лишь сумел выдавить я.

Вместо ответа бабушка медленно развернулась и прошлепала в свою комнату. Я вскочил, в спешке натягивая штаны. В комнате бабушки царил беспорядок: шкаф с вещами был перевернут вверх дном, а фотографии попадали с полок. Бабушка указала пальцем на свою кровать, застеленную бежевой простыней, край которой спускался до самого пола, закрывая пространство под ней.

– Там. – Коротко прошептала она.

Я основательно так струхнул. Прислушался. Попытался шепотом заговорить с бабушкой, но та молчала, не отрывая от кровати испуганного взгляда. Подол простыни чуть колыхался над полом, то ли от неуловимого сквозняка, то ли от чего-то еще, о чем мне не хотелось в тот момент думать. Мы стояли в полной тишине несколько долгих минут, и я почувствовал, как во рту у меня пересохло. Тишина, неизвестность и странное поведение бабушки натягивали мои нервы в тугую струну.

В какой-то момент я не выдержал. Схватил в коридоре швабру, вернулся в комнату, секунду помедлил, а затем резко дернул за край простыни. Под кроватью никого не было. Только толстый слой пыли на деревянном полу. Я облегченно вздохнул, обернувшись к бабушке. Та со страхом и недоумением смотрела на грязный пол. Я снова застелил кровать и, несмотря на ее вялые протесты, уложил бабушку спать. Проверил комнату деда (последние годы старики спали в разных комнатах) и удостоверился, что он преспокойно лежит, укрытый с головой одеялом. Затем вышел на свежий воздух и закурил – мне потребовалось пара глубоких затяжек, чтобы немного успокоиться. Что это за хрень произошла только что?

∗ ∗ ∗

Весь следующий день я чувствовал себя не в своей тарелке. Хотел проследить за дядей Толей, который вышел из дома с вещмешком на плечах и пошел куда-то по направлению к лесу, но почти сразу потерял его из виду. Я остался стоять на опушке: злой, невыспавшийся, исцарапанный о кусты.

Дома я попытался расспросить бабушку о вчерашнем, но та смущенно улыбалась и отмахивалась от разговоров: «Приснилось, мне, Сашенька. Бабушка старенькая уже. Ты прости меня – сама напугалась и тебя взбаламутила. Лучше кушай давай».

Я сидел за столом, пока бабушка сновала вокруг, раскладывая по тарелкам домашние помидоры. Она снова была в своем