Школа благородных девиц Терезии Ольденбургской - Елизавета Владимировна Соболянская

такая талия была у нее в семнадцать! Узкие запястья с красивым перепадом кисти: “аристократические” — говорила мама, “браслетные” — вторила ей бабушка. Волосы? Ох-х-х, шпильки вонзились в кожу головы и причиняли массу мучений!

К удивлению Александры Николаевны, когда она вынула из волос все заколки, на плечи ей упали не локоны, а косы, закрепленные черными лентами. Ох, что же там за прическа была, если косы оставались тугими?

Осторожно ступая, женщина подошла к окну, отодвинула штору и выглянула. Занимался рассвет. Серый, жемчужный свет окрашивал удивительно знакомое желтое здание напротив. Дом Голицына на Фонтанке? Петербург? Как она тут очутилась? В последний раз она была тут лет двадцать назад — сопровождала внука на каникулах. Заодно прошлась возле доходного дома, в котором в молодости жила ее прабабушка Александра. Бабуля, помнится, рассказывала шепотом, что прабабушка была дворянкой и даже закончила Павловский институт. Потом почему-то уехала в провинцию, вышла там замуж и в столице бывала редко.

Но память об этом городе у нее осталась. Бабуля училась в Петербурге, мама всю жизнь рвалась туда же, хоть и не получилось. Сама же Александра с первой студенческой поездки влюбилась в этот город, но… Не смогла остаться. Зато привозила сюда дочь, потом внука, долго бродила по потертым мостовым, и ей казалось — она уже была на этих улицах и даже жила в домах, выстроенных “единой фасадой”.

Так что же все-таки случилось? Почему она здесь? Или это мираж? Сон?

Александра Николаевна потерла гудящую голову, поморгала, даже попыталась протереть толстое зеленоватое пузырчатое стекло. Не помогло. Облитый лучами рассвета желтый дом с белыми колоннами оставался на месте. А еще гранитная набережная с чугунными решетками, огромное количество лодок и барж — неуклюже-деревянных, просмоленных, бесшумно плывущих в утренней дымке.

Откинув занавеску шире, женщина потянулась открыть окно и снова застыла. Рама не открывалась! Двойная рама, старательно утыканная паклей и заклеенная полосками ткани! Да в эпоху пластиковых окон такого быть не могло!

Вздохнув, она повернулась лицом в комнату и осмотрелась, насколько позволял тусклый свет. Квадратное помещение с двумя окнами выглядело весьма… аскетично. Узкая кровать, покрытая серым, даже на вид колючим одеялом. Икона в углу на полочке, а под ней лампадка на крючке. У второго окна письменный стол с чернильным прибором и какие-то книги. У входа сундук, рядом шкафчик, похожий на комод, и отдельно, за занавеской, тумба для умывания. Откуда-то женщина знала, что в этой неприглядной тумбе стоит ночной горшок, который утром пораньше следует вынести на черную лестницу, к “ретираде”. Девице ходить туда неприлично, а служанки у нее нет…

Служанки? Кто она вообще?

Над умывальной тумбой тускло поблескивало зеркальце в аккуратной деревянной рамке-подставке. Александра Николаевна осторожно подошла к нему и уставилась на себя.

Бледная девушка лет двадцати с небольшим. Большие усталые глаза, довольно светлые волосы, очень белая кожа… Строгий воротничок с узкой полоской белого кружева, ряд мелких пуговиц, обтянутых тканью, узкие рукава, прикрытые оборкой на уровне плеч, круглые юбки и очень узкий корсет — не это удивило или напугало Александру. На миг ей показалось, что она смотрит не в зеркало, а на старинную фотографию в резной деревянной рамке… Вернее, на дагерротип, который хранился у бабушки, потом у мамы, а потом у самой Александры за подкладкой старинного кожаного сундучка. Сверху всегда были навалены нитки, пуговицы, иголки… А на дне хранился единственный сохранившийся портрет прабабушки Александры. Вот на нее Александра Николаевна сейчас и смотрела.

— Тихая истерика — это даже неплохо, — решила она через несколько минут.

Слезы текли не останавливаясь, а руки как-то привычно налили в таз воды из кувшина — холодной! Обмакнули полотенце, приложили к горящему лбу. Потом чиркнули грубой спичкой, зажигая лампу, — и тоже руки все сделали сами — подкрутили фитиль, проверили уровень масла, сняли чуть подкопченное стекло и вернули его в резные “лапки”.

Свет не добавил скромному жилищу красоты, но стало понятно, что платье — черное, волосы светло-каштановые, а пол чистый. На столе лежит стопка бумаг, газета, небольшая книга, похожая на ежедневник, и это в данный момент, наверное, самое важное — понять, кто она и где!

Внутри на обложке надпись: “Шурочке Пешковой от Амалии Линберг, подруги навсегда”.

Книга действительно оказалась ежедневником, но каким-то слегка хаотичным. Тут были записи в стиле: “прачке сорок копеек за белье, масло лампадное три копейки, крахмал для воротничков — семь копеек”. Дальше шло: “Папенька опять просил денег, ответила письмом, что ничем не могу помочь, нужно купить к зиме дров”; “Госпожа директриса распорядилась строже наказывать барышню Семенову, ее отец задержал плату за обучение”; “Мадемуазель Софи опрокинула суп на зимнее платье, думаем, как сократить ущерб”.

Александра Николаевна тщательно изучила записи, хотя их было немного. Судя по всему, дама была ее тезкой, много работала и волновалась об отце. Про мужчин записей не было, зато как-то глухо упоминалось: “зарядила артефакты купцу Мелихову, получила три рубля, купила отрез сукна на платье, на подкладку не хватило”; “Купец Барышников звал заряжать артефакты, взяла с собой Дуньку, получила четыре рубля, хватило на подкладку, нитки и пуговицы, еще бы на ботинки заработать…”

Вот эти записи Александра не поняла, но постаралась уложить в голове. Зарядка артефактов — как? Чем? Ладно, неважно, нужно изучить остальные бумаги на столе.

“Бумагами” оказались письма.

Прищурившись — давно ей не приходилось разбирать рукописный текст, Александра Николаевна прочитала все. Одно письмо оказалось сообщением от квартирной хозяйки о смерти отца “мадемуазель Пешковой”. Второе — более сухое и резкое — уведомляло ее о том, что ее место в частной школе занято, а сундук с вещами отправлен по адресу. Третье и четвертое являли собой красиво оформленные отказы в предоставлении места в других пансионах.

Что, впрочем, было логичным. Судя по льду на канале и двойным рамам в окнах, за окном сырость и холод, брать новую учительницу в середине учебного года — нонсенс.

Да, Сашенька Пешкова, как и Александра Николаевна, служила учителем русской словесности. Среди писем нашлась копия диплома об окончании “учительского курса наук в институте имени его императорского величества Павла I”, а также стопочка характеристик на “мадемуазель Пешкову” от попечителей и преподавателей того самого института.

Кстати, поддавшись порыву, Александра Николаевна заглянула в кошелек, лежащий в круглой бархатной сумке. Полтора рубля серебром и немного медной мелочи. Всплывшая память подсказала, что за эту комнату в доходном доме заплачено до следующего месяца, но вот беда — март уже на исходе. Еще неделя, и Саше Пешковой