На бальной площади Согласья. Стихотворения. Проза - Лидия Давыдовна Червинская

«С Лидой долгое объяснение, во время которого добро и свет вырвались так тяжело и грубо на поверхность, что уничтожили жизнь».

Там же. С. 377; дневник от 05.04.1933

Долгие и временами тягостные отношения связывали Червинскую с Арнольдом Блохом (1893–1964), «человеком, не написавшим ни одной строчки, но сыгравшим в возникновении „парижской школы“ бо́льшую роль, чем многие поэты» (Варшавский В. Незамеченное поколение. Нью-Йорк, 1956. С. 178). Адамович уговаривал подругу: «Главное для Вас – деньги и Ноля». Червинская отвечала: «Это всё равно что сказать человеку: у вас чахотка и рак» (Г. Адамович – Л. Червинской. 25.03.1955 / Указ. соч. С. 216).

Настойчивые и бесплодные по большей части поиски любви увлекли Червинскую в объятия, вероятно, не только нацистских, но и большевистских спецслужб. Именно Червинская, чьи родители жили в Стамбуле, встречалась там с таинственным автором «Романа с кокаином». Много позже, в 1980-е годы, Червинская рассказывала исследователям, что под псевдонимом «М. Агеев» скрывался Марк Леви, приехавший в Стамбул из Берлина, куда он бежал из России после убийства офицера Красной армии. Червинская намекала на роман с Леви, сообщила, что он вернулся в СССР. Действительно, Леви возвратился, точнее, был выслан турецкими властями в 1942 году в связи с подозрением в подготовке покушения на немецкого посла фон Папена, тогда как рассказ об убийстве красного офицера – шпионская легенда, скорее всего. Что до любовной истории, то свидетельств ей не найдено, но, во всяком случае, Леви в письме Оцупу назвал Червинскую «замечательной» (см.: Сорокина М., Суперфин Г. «Был такой писатель Агеев…» // Минувшее: Историч. альм. Вып. 16. 1994. С. 265–286; Серков А. «Сорбоннисты» и «архивисты», или еще раз об авторстве «Романа с кокаином» // Новое литературное обозрение. 1997. № 24. C. 260–266).

В конце 1950-х годов друзья устроили Червинскую на радиостанцию «Свобода», что улучшило ее материальное существование. Но поэзия ушла навсегда, после издания «Двенадцати месяцев» стихов она как будто не писала. Вот строки из ее письма к литературоведу Владимиру Маркову, который спрашивал разрешения напечатать ее стихотворение в антологии эмигрантской поэзии «Modern Russian Poetry» (Indianapolis, 1967): «Спасибо за память – я так давно не пишу (стихи), что мне кажется невероятным, когда меня еще считают поэтом» (9.06.1965, Париж; РГАЛИ. Ф. 1348. Оп. 8. Ед. хр. 85). Выйдя на пенсию, Червинская вернулась из Мюнхена в Париж, где тихо доживала свой век. Обычные ее ламентации упоминают еще в 1980 году в письмах друзья и коллеги по работе на радио – Александр Бахрах и Игорь Чиннов. Умерла она в доме престарелых в Монморанси 16 июля 1988 года, а эпитафию сочинила загодя:

Пила, любила, плакала и пела…

Чей это образ – неужели мой?

Ведь мне хотелось только одного:

полезного, живого дела,

которое, как друг, сгорело бы со мной,

любимого… но не было его.

Синеют вены на руке сухой…

А жизнь без остановки пролетела,

как поезд мимо станции глухой.

Червинская Л. Д. Двенадцать месяцев (Октябрь). Париж, 1956

Константин Львов

Стихотворения

Приближения

Париж, 1934

Лазарю Кельберину

То, что около слез. То, что около слов.

То, что между любовью и страхом конца.

То, что всеми с таким равнодушьем гонимо,

И что прячется в смутной правдивости снов,

Исчезает в знакомом овале лица,

И мелькает во взгляде – намеренно-мимо.

Вот об этом… Конечно, нам много дано.

Справедливо, что многое спросится с нас.

Что же делать, когда умирает оно —

В предрассветный, мучительный, медленный час?

Что же делать, когда на усталой земле,

Даже в счастье своем человек одинок,

И доверчиво-страстный его монолог

Растворяется в сонном и ровном тепле.

С тобой и с ним, с дождями, с тишиной,

С Парижем в марте, с комнатой ночной,

С мучительно-знакомыми словами,

Неровными, несчитаными днями,

Почти вся молодость…

Рука моя была в твоей руке,

Печаль моя была в его тоске.

Мы расстаемся. Значит, мало сил.

Он не узнал. Ты не простил.

И всё-таки благодарю судьбу

За медленную грустную борьбу,

За то, что к счастью мы сейчас не ближе,

Чем в первый март, прозрачный март, в Париже.

Неужели же всё биология,

Вся наследственность, раса и кровь,

И твои вдохновение строгие,

Только та же мужская любовь?

И земля утомленная пленница,

Для которой ничто не изменится…

…Был же март – без смущенья сиреневый —

Так по-детски надеждой богат…

Свет наивной луны над деревьями,

Городской стилизованный сад —

Вне законов, и веры, и времени

Непроверенный рай (или ад).

В мае сомненья тихи…

Знаю – и это стихи,

Чувствую – это весна,

Верю – простятся грехи

Тем, кому жалость нужна…

Дождь светло-серый опять…

Трудно бывает сказать,

Стоит ли так говорить?

Знаю, что важно понять,

Думаю – нужно любить…

Страшно сказать: навсегда…

Где-то проходят года,

Чей-то кончается век,

Тают светло, без следа,

Музыка, дождь, человек…

Это случается в звуках начальных

Песен недавно забытых,

В трудных глазах, сквозь улыбку печальных,

В белых рассветах пустых, послебальных,

В письмах, еще не раскрытых.

В книжных немного сомненьях поэта

В том, что не жить невозможно,

В тепло-морском ощущении лета —

Робкое, тщетное будто бы это

Всё-таки очень тревожно…

Всё-таки мы не об этом тоскуем,

Всё-таки мы не об этом молчим,

Всё-таки мы дорожим поцелуем

Самым мучительным, самым земным.

Мы говорим вдохновенно об этом

(Думая каждый о счастье своем).

…Комнату всю наполняет рассветом,

Синим таким и безмолвным ответом

Июнь за окном…

Луч зажигает прозрачную вазу,

Тонкие стебли нарциссов в воде,

Тихо и ясно становится сразу…

Где мы? Куда? – Никуда и нигде.

От зависти, от гордости, от боли,

От сложности – такая простота…

Усилие давно