Первые христиане: какими они были «на самом деле»? - Андрей Сергеевич Десницкий

Поппером, с тех пор считается своего рода границей научного знания. Всякое научное утверждение может быть опровергнуто новыми фактами или экспериментами, если же оно неопровержимо – оно не является научным. Так, утверждение «Сын Божий воплотился от Девы Марии» не научно, поскольку не может быть такого эксперимента или такого объективного факта, пусть даже нам пока недоступного, который бы его опроверг. А вот утверждение «для христиан было с самого начала характерно представление об Иисусе из Назарета как о Сыне Божьем, хотя конкретный характер этого сыновства разные общины и личности определяли по-разному» принципиально опровержимо и потому научно.

Обратим внимание, что научность не тождественна истинности. Более того, утверждение «наука доказала, что…» обычно неверно, потому что наука часто не дает окончательных ответов. Она предлагает объяснения наблюдаемой действительности, которые описывают наибольшее возможное количество фактов при наименьшем количестве допущений наиболее убедительным образом и позволяют давать наиболее точные прогнозы. При этом каждое новое объяснение само становится объектом критического анализа и часто сменяется другим, которое удовлетворяет этим критериям еще лучше. А нередко два или несколько объяснений сосуществуют параллельно, каждое со своими сильными и слабыми сторонами.

К тому же науки бывают разными. Рассказывают, что некогда на заседании Академии наук СССР вице-президент Академии математик Владимир Стеклов заявил: «Науки делятся на естественные и противоестественные». А историк Сергей Платонов на это ответил: «Нет, на общественные и антиобщественные». Действительно, образцовыми обычно считаются точные науки вроде физики, в них достижима абсолютная устойчивость и повторяемость результатов. Науки, посвященные живой природе, например биология, точны в меньшей степени, потому что живые организмы изменчивы и неповторимы. Социальные науки, которые имеют дело с сообществами разумных (хотя бы относительно) людей со свободной (та же оговорка) волей, еще дальше от воспроизводимости и предсказуемости результатов. И уж совсем сложно о них говорить, когда речь заходит о прошлом: его принципиально невозможно воспроизвести.

Значит ли это, что история не может быть наукой, что она всего лишь проекция очередной идеологии? Да, такая «история» тоже существует, но она достаточно легко опровергается самими историками с помощью все тех же критериев научного метода[5]. В начале XIX в. основная задача исторической науки была сформулирована прусским историком Леопольдом фон Ранке: «показать, как это было на самом деле». Он имел в виду примерно то же, что римский историк I–II вв. Тацит, который повествовал о прошедших событиях «без гнева и пристрастия»: не стремиться оправдать или обвинить исторических персонажей, не отбирать лишь удобные факты, не выполнять политический или общественный заказ на сборник приятных мифов о «великом прошлом нашего народа». Собственно, это и отличает честную историческую науку от идеологической пропаганды.

Такая цель прекрасна, и стремиться к ней, безусловно, следует. Однако за почти два столетия, прошедшие с тех пор, как фон Ранке высказал этот свой принцип, в гуманитарных науках изменилось очень многое, и эта цель уже не кажется столь легкодостижимой, как прежде. А что, если фактов у нас недостаточно, свидетельства невозможно проверить, они противоречат друг другу? А может ли каждый историк до конца абстрагироваться от собственных мнений и стать полностью объективным? А если нет, то не получится ли, что в наше постмодернистское время невозможна вообще никакая объективная «всеобщая история» и существует лишь набор разнообразных нарративов, из которых каждый выбирает себе подходящий, а при отсутствии подходящего конструирует новый? Здесь невозможно пересказать эту дискуссию даже в самых общих чертах, но если история по-прежнему считается наукой, значит, историки все же считают достаточную степень объективности достижимой.

Когда мы приступаем к анализу повествований, изложенных в НЗ, проблема становится особенно острой. Речь идет о событиях, которые произошли (или предположительно произошли) примерно две тысячи лет тому назад; от них во множестве случаев не осталось, да и не могло остаться материальных подтверждений, а тексты, где они описаны, с момента своего появления на свет или вскоре после него были объявлены Священным Писанием, Божественным Откровением и сохраняют этот свой статус по сей день для разных религиозных групп. Стремление подтвердить или опровергнуть религиозные верования – один из самых частых мотивов исследователей, но подходы при этом могут быть очень и очень различными.

Здесь мне хотелось бы привести в качестве примера три доступные на русском языке работы трех авторов, принадлежащих к трем основным ветвям христианства. Строго говоря, в них трудно найти новые открытия, но они прекрасно показывают, как верующие исследователи сочетают предмет своего исследования – Библию, и в частности НЗ, – со своей личной верой. Иными словами, как встраивают они свидетельства о Христе в ткань своего собственного религиозного и вообще жизненного опыта.

Православный священник из США Теодор Стилианопулос предлагает относительно целостный взгляд на «Новый Завет в православной перспективе» и «многоуровневую герменевтику как эвристический подход» – так он сам называет свой взгляд[6]. Он довольно похож на средневековую теорию «четырех смыслов Писания», только у Стилианопулоса этих уровней три: экзегетический (смысл текста в историческом контексте), оценочный (личное принятие) и «преображающий» (принятие истины). По сути, научный подход не выходит за рамки первого уровня, но два последующих явно влияют на выводы каждого конкретного исследователя. Стилианопулос ищет, как можно гармонизировать эти столь разные голоса.

Немецкий протестант Герд Тайсен, чье имя еще не раз встретится нам в этой книге, предлагает взглянуть на «библейскую веру в эволюционной перспективе»[7]. В фундаменталистской картине мира теория эволюции живых существ противоречит повествованию Книги Бытия о сотворении мира, но едва ли сегодня многие христиане готовы согласиться с фундаменталистами. С другой стороны, сама история христианства, равно как и других религий, может быть описана в эволюционной перспективе: идеи возникают, видоизменяются, конкурируют друг с другом и в конце концов побеждают те, которые дают их носителям некоторое преимущество. Пожалуй, это неплохой пример того, как мнимое противоречие в подходах оборачивается новой и эффективной моделью описания реальности. Тайсен предлагает описывать веру, исходя из естественно-научных моделей.

Третья из этих книг, самая личная и наименее академичная, написана бельгийской преподавательницей католического университета Бенедикте Леммелейн[8]. Она рассказывает собственную историю, как она пришла к тому же выводу, что и многие до нее: далеко не все содержащиеся в Библии утверждения можно считать буквально истинными. Обычно такой вывод отталкивает людей от традиционной веры, но Леммелейн он привел к иному личному выбору – к вере без четко очерченной догматики, но с глубоким доверием к Богу. Так что Леммелейн, по существу, делает выбор, противоположный выбору Тайсена: научный анализ и личная вера сосуществуют параллельно и ничего не диктуют друг другу.

Несомненно, подход трех этих авторов скорее личностный и психологический, нежели научный. Но стоит быть им благодарными за то, что они показывают, какие