Боги и герои античного Северного Причерноморья - Игорь Юрьевич Шауб

столицу Боспорского царства, в значительной степени могут служить также объяснением сравнительной малочисленности и мало-информативности эпиграфических памятников, обнаруженных на Боспоре: «Экономические условия не могли быть причиной бедности Пантикапея скульптурами... Греческая скульптура теснейшим образом связана с идеологией античного полиса, мировоззрением атлета-гражданина, представлениями о калокагафии (эллинский идеал гражданина — сочетание красоты и благородства — И. Ш.). Иные условия были в Пантикапее, где правящие круги в значительной мере состояли из местной знати, хотя и эллинизированной., локальные корни склепов с уступчатыми перекрытиями являются достаточным доказательством того, как еще цепко держалась пантикапейская знать за прадедовские обычаи. Вероятно, в силу именно этих обстоятельств правящим кругам Боспора не казалось столь необходимым наполнять статуями общественные здания и площади Пантикапея. Вместе с тем на Боспоре очень большое распространение получила торевтика, в частности изготовление штампованных золотых бляшек. Обычай нашивать эти бляшки на одежду и покрывала, хотя бы только в погребальном ритуале, придавал таким облачениям полуварварский характер.

Так во вкусах боспорского общества IV в. до н. э. сказалось некоторое воздействие представлений скифо-меотского мира, заметно заслонившее мировоззрение эллинского гражданства»[7].

Ювелирное искусство, по справедливому заключению искусствоведов Х. Хоффмана и П. Дэвидсона, «не менее, чем другие виды греческого искусства, постоянно осуществляло тесную связь между человеком и теми метафизическими силами, которые насквозь пронизывали и ограничивали его существование. Ювелиры черпали из глубокого источника греческой религиозности, наполняя ювелирные изделия бесконечным рядом образов»[8]. Если на ювелирном изделии и не было изображено само божество, то на его присутствие намекали атрибуты.

Более всего относится приведенное выше соображение к такой отрасли ювелирного искусства, как торевтика, тысячи образцов которой (прежде всего нашивные бляшки) с десятками разнообразных сюжетов были найдены во многих курганах представителей греко-варварского населения Боспора.

Немаловажным свидетельством о загробных представлениях боспорцев является и такой уникальный источник, как резные и костяные украшения деревянных саркофагов, поскольку сюжеты этих украшений не могли не иметь прямого отношения к назначению саркофагов.

Импортная расписная керамика с изображениями богов, найденная в изобилии на Боспоре, не может сама по себе служить источником для характеристики тамошних культов, а только позволяет говорить, что его обитателям были знакомы те или иные мифологические представления. Однако неоднократное использование в качестве погребального (или ритуального — в тризнах) инвентаря одних и тех же сосудов с одинаковыми (или близкими) сюжетами росписи свидетельствует об их бесспорной связи с загробными представлениями боспорян. Это относится к фигурным лекифам и рельефным вазам, которые никогда не использовались в быту.

Если для истории греческой религии изобразительная традиция имеет первостепенное значение, то еще более важным источником произведения искусства становятся для изучения религиозных верований обитателей ойкумены, прежде всего, разноплеменного населения Боспора. При исследовании памятников искусства нельзя забывать, что «там, где изобразительная сила греческого искусства не имела более исключительного господства, как в Великой Греции и других окраинных областях, проявлялась догреческо-магическая символика, т. е. употребление тех мотивов, за которыми подразумевалось нечто иное, нежели их видимое содержание, в то время как чисто греческое искусство делало зримым все...»[9] При этом необходимо отметить, что скифам была присуща тенденция к переосмыслению чужого (поначалу древневосточного, затем эллинского) искусства на свой лад.

И, наконец, нельзя забывать, что рассматриваемые нами произведения искусства в подавляющем большинстве представляют собой предметы погребального инвентаря из могил представителей эллинизированной местной знати. Еще М. И. Ростовцев постулировал тот факт, что «инвентарь погребений составляет наш главный археологический материал, на основании которого мы можем изучать эволюцию... религиозных воззрений жителей городов Боспорского царства...»[10].

Если в результате многолетних и систематических раскопок в Ольвии и на ее сельской территории (хоре) обнаружены разнообразные святилища, по материалам которых можно сделать существенные выводы о религиозной жизни населения этого государства, то памятники, открытые при исследовании святилищ Боспора, являются гораздо менее информативными. Еще меньше данных об особенностях верований населения Херсонеса получено в результате изучения остатков его храмовых построек; более информативны раскопки домашних святилищ, найденных на поселениях его хоры.

Некрополь Ольвии (особенно ранний) и курганные погребения боспорской знати дают широкие возможности для реконструкции загробных представлений населения этих территорий. Материалы из херсонесских могил, опять-таки, несравненно беднее.

Греческая

мифологическая традиция

и Северное Причерноморье

Греческая мифологическая традиция связывала с Северным Причерноморьем целый ряд сюжетов и образов. Это путешествие аргонавтов под предводительством Ясона за золотым руном, странствия Геракла с коровами Гериона, загробное существование Ахилла на Белом острове и др. О многих из них мы еще будем говорить. А пока лишь отметим, что главной особенностью причерноморской мифологии является уже давно подмеченная ее тесная связь с представлениями греков о потустороннем мире. Вот что писал по этому поводу выдающийся русский ученый И. И. Толстой: «Вглядываясь внимательнее в сложную сеть легенд, примыкавшую в древности к берегам Евксина, мы замечаем, что многие из этих легенд и старинных мифов, связанных с Черным морем, окрашены как бы одним, своеобразным и общим тоном: мифологическая география Черноморья имеет свой характерный, специфический, так сказать, колорит. Перед устьем Истра-Дуная, в море, лежит Белый остров Ахилла, загробная обитель героев; к гористой местности Крыма приурочено сказание о Таврике, об ужасном острове тавров, суровой обители смерти, той стране, куда некогда отошла душа закланной Ифигении. На берегах Кавказа помещается мифическая Колхида, где живет царевна Медея, премудрая женщина, всесильная чародейка. Едет в Колхиду на сказочном корабле вместе с другими героями Ясон добывать золотое руно, охраняемое грозным драконом. На высокой кавказской скале терпит муки прикованный Прометей, прегрешивший перед богами. А еще дальше, к северу, за пределами Черноморья, живут праведные [Г]Ипербореи, благословенный народ Аполлона, и грифы, нездешнего вида животные, звери с птичьими головами, сторожат заветное золото. Вся эта прозрачная символика сказочных образов, которыми окружены берега Евксинского Понта, приоткрывает отчасти сакрально-мифологическое значение и самого «Евксина» («Гостеприимный» — один из эпитетов греческого бога «загробья» Аида — И. Ш.). Охваченное со всех сторон мифологическими видениями потустороннего, загробного мира... само это море... слилось в народной фантазии с представлением о... жутком «загробном» море...»[11] В мифе об аргонавтах, в первоначальной версии которого целью их путешествия за золотым руном была не кавказская Колхида, а загробный мир, прослеживаются явные шаманские черты, обусловленные знакомством греков с верованиями причерноморских варваров. Версия Пиндара (Пифийская ода IV, 159 сл.) гласит, что Ясон вместе с золотым руном должен был доставить в Грецию душу Фрикса, спасшегося от смерти на волшебном золоторунном баране. Следует отметить, что имя Ясон (Врачеватель) является синонимом эпитета Аполлона — Иетрос (Врач), верховного бога ряда причерноморских колоний, в образе которого также присутствуют шаманские черты. К подобным