Ты - мой шторм - Яра Славцева

фар, оставался пирс, ветер и человек, который держал меня так, будто имел право. Человек с лицом шторма и голосом, от которого хотелось одновременно ударить и прижаться ближе, чтобы услышать, как он звучит без злости.

Это было плохое начало. То есть — идеальное.

Глава 2 Яр

Когда море злится, люди начинают врать. Сначала себе — что погода ещё ничего, что успеют, что лодка выдержит, что они знают эти воды с детства. Потом другим — что вышли ненадолго, что трезвые, что «да там пустяк». А разгребать это в итоге приходилось мне. Иногда буквально. Иногда багром. Иногда теми руками, которыми нормальные люди, наверное, строят дома, но мне почему-то досталась другая специализация — вытаскивать дураков из воды и делать вид, что меня это не бесит до судорог.

В ту ночь море было в дурном настроении с самого вечера. Ветер шёл с севера, волна ломалась косо, дождь бил так, что фонари на пирсе выглядели как умирающие звёзды. Я ещё в семь предупредил половину гавани: не выходить. В девять сорвался старый Климов, потому что «сетка дорогая». Сетка, конечно, ценнее жизни. Люди вообще часто оценивают мир так, будто смерть — это неприятная, но теоретическая услуга, которая случается только с соседями.

Когда мы его вытаскивали, я уже был злой и мокрый настолько, что одно почти не отличалось от другого. Климов хлебнул воды, приложился виском о борт, обмяк у меня в руках, как пустой брезентовый мешок. Я думал только о том, чтобы дотащить его до пирса, передать медикам и успеть обратно, пока ещё кого-нибудь не понесло искать приключения на собственную могилу. И тут приехала она.

Сначала я увидел только силуэт в свете фар — тонкая, быстрая, в тёмной куртке, с сумкой через плечо и выражением лица человека, который либо сейчас всех спасёт, либо откусит кому-нибудь голову. А потом она подошла ближе, и я понял, что ночь решила надо мной поиздеваться уже с фантазией. Потому что нельзя выглядеть так живо в такую погоду. Нельзя иметь такие глаза — злые, тёмные, с этим электрическим блеском, будто в тебя давно ударила молния и ей понравилось. Нельзя открывать рот, чтобы сказать первую фразу, и сразу хотеть одновременно придушить и слушать дальше.

— Поздно, — сказал я, потому что в такую минуту мягкость — роскошь.

— Отличное начало знакомства, — отрезала она. — Может, ещё пару мотивирующих фраз?

И всё. Этого хватило. Я понял, что спокойно у нас не будет.

Она двигалась очень быстро. Не суетливо — это разные вещи. У тех, кто умеет работать в беде, есть особая экономия движений: никаких лишних слов, никакой красивой паники, только цепкость, злость и точность. Я таких видел. Обычно после нескольких лет на скорой или войне. У неё руки были маленькие, но уверенные. Голос сорванный, с хрипотцой от ветра или жизни. И вела она себя так, будто имеет право командовать штормом, если он станет мешать.

Меня это взбесило почти так же сильно, как понравилось.

Когда она шагнула к самому краю пирса, у меня внутри всё оборвалось с такой яростью, будто кто-то снова дёрнул старую, незажившую проволоку. Я не думал. Просто схватил её и рванул назад. Секунда — и она уже врезалась в меня спиной, лёгкая, ледяная снаружи и горячая изнутри. Запах дождя, соли, медицинского спирта и женщины, которая слишком устала, чтобы играть в нежность. У меня стиснулись зубы.

— Ты совсем безмозглая?! — рявкнул я ей в ухо.

Вообще-то я хотел сказать не это. Хотел сказать: не смей. Не на моих глазах. Не снова. Но с некоторых пор у меня все человеческие фразы выходили в переводе на язык грубости.

Она тут же зашипела, выкрутилась, как сердитая кошка, и посмотрела на меня снизу вверх с такой ненавистью, что любой другой нормальный мужик отступил бы. Я не нормальный. Мне, наоборот, захотелось подойти ближе. Это тоже было дурным признаком.

— Спасибо, папочка моря, — сказала она. — Я как-нибудь сама решу, где мне тонуть.

Я едва не рассмеялся. Прямо там, под ливнем. От абсурдности, от злости, от того, что она была невозможная.

— Ты даже стоять на пирсе не умеешь.

— А вы, видимо, проходили отдельный курс по хамству.

Пока машину грузили, я смотрел, как она работает внутри. Склоняется над Климовым, проверяет дыхание, поправляет кислород, говорит что-то Лидии Сергеевне, не глядя, но точно. И чувствовал это мерзкое, давно забытое шевеление под рёбрами — интерес. Не к телу, хотя с телом там тоже всё было слишком заметно даже под мокрой курткой. К человеку. К тому, как она держится, как не боится, как злится, как даже среди чужой беды остаётся отдельной, колючей, настоящей. Люди чаще всего расплываются в шторме: либо истерят, либо прилипают к сильному, либо сразу просят, чтобы за них решили всё. Эта — нет. Эта сама была как погодное явление.

— Ты не должна была выходить на край, — сказал я, когда она уже собиралась захлопнуть дверь.

— А вы не должны были орать мне в ухо.

— Если это спасло тебе жизнь, могу повторить.

Она посмотрела на меня так, будто мысленно уже выбирала между дефибриллятором и лопатой. И всё равно не отвела глаз. Смелая или сломанная. Обычно это ходит рядом.

Когда машина уехала, мой напарник Глеб подошёл ко мне, сплюнул в сторону моря и хмыкнул.

— Новенькая?

— Похоже.

— Красивая.

— Слепой, что ли?

— О-о. Всё ясно.

Я повернулся к нему.

— Что тебе ясно?

— Что ты уже говоришь тем тоном, которым обычно описываешь только погоду и особенно тупых туристов.

— Иди работай, Глеб.

— Работаю. Просто заранее сочувствую всему городу.

Я хотел послать его, но не стал. Потому что он, скотина, мог оказаться прав.

Лодочная станция встретила нас мокрыми канатами, запахом дизеля и деревянным настилом, который за годы впитал в себя столько соли, что, наверное, уже сам мог лечить раны. Я скинул куртку, повесил её у печки и остался в промокшей футболке. Плечо тянуло после рывка, ладони были сбиты, в висках стучал знакомый, глухой ритм: адреналин уходит, усталость приходит, спать всё равно не будешь. На стене, как всегда, висела старая фотография — мы с братом, ещё пацаны, на берегу, оба загорелые, оба улыбаемся так, будто мир никогда не посмеет нас тронуть.

Мир посмел. Очень даже.

Я отвёл взгляд и