Царьград - Денис Старый

Когда первая волна ликований улеглась, и шаху отвели почетное кресло по правую руку от моего трона, церемониймейстер вновь ударил жезлом.

— Чрезвычайный и полномочный посол Блистательной Порты, Ахмед-паша!

Толпа придворных расступилась, образуя коридор. Османский посол шел к трону не с гордо поднятой головой, как это обычно делали надменные турки, а тяжело ступая, словно нес на плечах невидимый груз.

И я прекрасно знал, в чем заключается этот груз. Россия к этому ноябрю полностью забрала себе всё Северное Причерноморье. Крымское ханство перестало существовать, став русской губернией, а османский флот жался к берегам Босфора.

Но хуже всего дела обстояли на суше. Огромная турецкая армия, застрявшая на Дунае, прямо сейчас замерзала насмерть в своих летних шатрах. Снабжение было отрезано нашими летучими казачьими разъездами. Османские солдаты ели дохлых лошадей и мерли от дизентерии и холода. В то же время мои войска, расквартированные в теплых зимних лагерях на новых территориях, накапливали порох, провиант и получали новые ружья с капсюльными замками, готовясь весной просто смести обескровленного врага в море.

Турки приползли просить мира. Прогнозировано. Они одолели австрийцев, прекрасно понимали, что мы знаем о сепаратных переговорах. И было бы на что им надеяться. Былая Россия пошла бы на мир, обязательно. Мало того, еще и уступила бы некоторые территории, как то Молдавию, к примеру.

Но нынче я переговоров вести не буду. Я понимаю нашу силу, мне нужно решить вопрос с турками до того, как я влезу, а я обязательно влезу, в европейские дела. Так что копим силы, учим новобранцев, нарабатываем навыки пользования нового оружия.

— Великий Падишах шлет тебе приветствия, Император, — сухо произнес Ахмед-паша, лишь слегка склонив голову в тюрбане. — Кровь лилась слишком долго. Блистательная Порта готова проявить великодушие и остановить войну. Мы предлагаем вернуться к границам до начала кампании…

Турок обвел взглядами большую часть собравшихся в Тронном зале.

— И я не имел никакой иной возможности, чтобы тебе сказать об этом. Ты не принимал меня, а твои люди не брали от меня писем.

Он еще и предъявляет мне? Чудак человек на букву «М».

— Довольно, — я оборвал его ледяным тоном, даже не повышая голоса. — Вы не в том положении, паша, чтобы предлагать мне великодушие. Крым — мой. Очаков — мой. А ваша армия на Дунае превращается в ледяные статуи. Если я не дам приказ остановиться, весной мои полки будут пить вино в Константинополе.

Посол скрипнул зубами. Его смуглое лицо посерело.

— Чего вы хотите? Каковы ваши условия мира? Порта готова обсудить контрибуцию и… некоторые территориальные уступки в Приазовье.

Я усмехнулся и откинулся на спинку трона.

— Вы, действительно, считаете, что сейчас время для переговоров? Нет… Но ладно… Мои условия просты. Но обсуждать их вы будете не только со мной.

Я сделал неуловимый знак рукой. Тахмасп II, всё это время молча сидевший в своем кресле, медленно поднялся. Его глаза горели темным пламенем затаенной ненависти. Османы десятилетиями терзали его страну, отбирали города, пользовались смутой в Иране.

Ахмед-паша, наконец, обратил внимание на человека в персидских шелках, и в его глазах мелькнуло непонимание, стремительно перерастающее в ужас.

— Ты узнаешь меня, собака? — прошипел Тахмасп на фарси, и переводчик тут же звонко продублировал фразу. — Вы думали, что Иран слаб. Вы захватили Тебриз и Хамадан, пока мы истекали кровью. Вы отрезали наши головы и отправляли их своему султану.

Персидский владыка шагнул к опешившему турецкому послу.

— Но теперь за моей спиной стоит мощь Российской Империи! — голос Тахмаспа сорвался на яростный крик. Он выхватил из ножен кривой персидский кинжал и бросил его прямо к ногам османского посла. Звон стали об мраморный пол эхом разнесся по мертвой тишине зала.

— От имени народа Ирана, я объявляю войну Османской Империи! — провозгласил Тахмасп. — Мы вернем свои земли. Мы ударим на Кавказе и в Анатолии. Мы не остановимся, пока не омоем свои сабли в водах Босфора!

Ахмед-паша пошатнулся, словно его ударили кнутом. Он переводил отчаянный взгляд с брошенного кинжала на пышущего гневом шаха, а затем — на меня. Картина мира для Блистательной Порты рухнула в одно мгновение. Вместо тяжелых, но терпимых переговоров с Россией на севере, они только что получили сокрушительную войну на два фронта. И на востоке им будет противостоять разъяренная Персия, вооруженная русским железом и русским золотом.

— Ну что ж, Ахмед-паша, — я мягко улыбнулся, наслаждаясь моментом абсолютного политического торжества. — Кажется, дипломатическая ситуация несколько изменилась. Мой брат Тахмасп весьма расстроен. И чтобы я согласился усадить его за стол переговоров и удержал наши армии в зимних квартирах… боюсь, Порте придется отдать нам всё.

Я сделал паузу, глядя в полные безнадежности глаза посла.

— Передайте султану: либо мы диктуем свои условия, и вы подписываете их не глядя, либо весной Россия и Иран поделят Османскую империю. Аудиенция окончена.

Турок схватился за эфес своей сабли…

— Взять его. И наградить плетьми за неподобающее поведение и угрозу убийством русскому императору! — сказал я.

Тут же скрутили всех турок. А я не дожидаясь пока их вынесут, сказал:

— Веселитесь! Первый танец — русский вальс!

Потом улыбнулся Маше.

— Могу я вас ангажировать, мадам?

— Спину расцарапаю, если этого не сделаете! — игриво шепнула она.

— О! Спину! Это мы любим!

Глава 2

Петербург

18 ноября 1726 года

Бремя власти измеряется не тяжестью короны, а хронической нехваткой времени. Чтобы хоть как-то упорядочить свое недельное расписание и унять бесконечное нытье Макарова, моего личного секретаря, пришлось пойти на крайние меры.

Иноземные послы осаждали приемную стаей голодных чаек, вымаливая аудиенции. Для самого Макарова эта осада, к слову, обернулась настоящей золотой жилой. Мой хитроумный секретарь, кажется, стал самым системным взяточником во всей Российской империи, негласно установив единый и весьма нескромный «тариф» за пропуск в мой кабинет. Я знал об этом, но пока закрывал глаза — в конце концов, этот барьер отсеивал совсем уж никчемных просителей. Но порядок был нужен.

Так в моем календаре появился «посольский день». Раз в две недели я открывал двери для представителей всех государств — как дружественных, так и тех, кто улыбался нам лишь скрипя зубами. В остальное же время дипломатический удар принимал на себя канцлер империи Андрей Иванович Остерман. У него был свой приемный день, когда он выслушивал не только послов, но и влиятельных иностранных негоциантов, если их споры выходили за рамки компетенции местных властей. И лишь то, что хитроумный Остерман распутать не мог, или те вопросы, где требовалось прямое императорское