Аромат земляники. Светлые рассказы и дачные зарисовки. Современная проза - Гульнара Рахманова

и оставшуюся половину ягоды по всему лицу вдруг размазала. Стою над раковиной, руками на столешницу облокотилась; глаза закрыты, вода шумит, убранная со лба челка падает, прилипает к клубничной мякоти, щекам. Глаза не открываю, от раковины не отхожу.

Мама так каждое лето делала – клубникой мазалась. Только в Сибири клубника называлась «Виктория». Знали еще землянику, она росла в лесу и на кладбище в деревне, а «Виктория» росла у всех в огороде. Ее десятилитровыми ведрами в июне собирали. Приносили вечером домой, мыли сначала «Викторию», потом ведра, потом готовили ужин. Шумящая в кухне, а потом, наконец, выключенная вода означала, что дело сделано. Сейчас мама зайдет в комнату, сядет со всеми смотреть телевизор – теплая, загорелая, с «Викторией» на лице. Вся семья в этот вечер моложе и красивее становилась от маминой маски, не только мама. Вся пахли «Викторией», чистым летним вечером, светлели лицами.

Клубника в моей жизни появилась только годам к тридцати. Одна подруга все говорила – клубника-клубника. Я до этого думала – клубника только в кино. А она – «клубника-клубника», «хочу клубники», «купила клубнику», «ела клубнику со сметаной». Мне такое слышать было неловко. Клубника со сметаной – очень смешно.

Клубника – со сливками. С шампанским, в шоколаде, в кино. Со сметаной – это «Виктория». И с сахаром – «Виктория». И в десятилитровых ведрах в июне, и потом вечером у мамы на лице. И у меня теперь вот над этой раковиной.

* * *

Спускаю одну ногу, вторую, ступни касаются теплого паркета. Сижу на краю кровати. Встаю, медленно потягиваюсь. Открываю наконец глаза, вижу потолок – никогда не достать, высокий. В одной футболке слоняюсь по комнате. Босая иду к окну, открываю настежь – на Покровском всегда громыхает трамвай, а сегодня еще звонят в Хохлах, и всё шелестит. Дождь.

Больше всего на Покровке я любила дожди. Дожди, венские сосиски на завтрак, твои самые вкусные с теми сосисками омлеты, огромный черно-белый портрет Твигги в спальне, неразгаданную за все время нашу кошку, которая потом досталась мне, окно в ванной. Проболтать всю ночь с твоей любовницей в нашей кухне, а к утру вместе с ней в четыре руки вытащить из окна москитную сетку (так это называлось?), чтобы не мешала наслаждаться видами.

Я любила всё это.

Как замирал свет в кухне перед самым дождем и как оживал после.

Что творилось с небом. Нигде не было такого неба, как над Покровкой. А у нас еще был ключ от крыши.

Помню, однажды ждала тебя на Покровке в «Ю-мэ», чтобы вместе пойти домой. Тогда тоже шел дождь. Я сидела у окна на первом этаже, съела рис и стала пить чай. Я никогда не пью чай. Я пила чай и читала воспоминания о Цое и его стихи. Книга называлась «Музыка волн, музыка ветра»[1]. Это был самый вкусный чай в моей жизни.

* * *

В Колпачном по сей день в сырую погоду летом пахнет сладковато-горьким. Так пахло в покровском лесу у бабушки и в моей прошлой жизни.

В самом начале той жизни москвовед Алексей Дедушкин мне сказал: «Не завидую я вам, Алена. Если придется отсюда уехать, нигде больше не найдете покоя».

Я это усвоила. Спасибо.

* * *

Мы бежали по Старой Басманной, чтобы успеть на зеленый, но успевать я туда не хотела. Пока бежали, думала – мы как африканцы. У некоторых из них со временем всё иначе. Будущего нет, есть только прошлое и настоящее – то, что уже случилось и происходит прямо сейчас. Вот оно и считается временем жизни, другого нет.

Я знала, что никакого будущего, кроме этого настоящего, у нас с тобой тоже нет, поэтому мне хотелось бежать как можно дольше. Растянуть нас по этой улице, насколько возможно. Я даже крикнула тебе: «Да зачем мы торопимся?» И сразу же рассмеялась, чтобы ты думал, будто мне смешно, хотя смешно мне не было, а было тоскливо, но мы уже перебежали дорогу. Прошли еще немного и остановились где-то под сенью дерева. Что вообще такое сень?

Навес, шатер, укрытие.

Так я и думала.

Остановились где-то во дворе под сенью дерева. Только здесь я заметила, какой ты высокий. Как потолок на Покровке.

Расстегнула пуговицы на белой рубашке, поцеловала прямо в солнечное сплетение. Снова посмотрела наверх. Там, наверху, все еще смотрел и улыбался ты. Потом ты обнял и, глядя в глаза, тихо сказал: «Как же такая красивая и – следующего слова я не разобрала – женщина может быть ошибкой?»

Я смотрела на тебя и думала – каким все-таки было второе слово? Красивая и сильная или красивая и несильная? Уточнять было неловко, решила, что оба варианта хорошие. Главное – не ошибка.

* * *

Если мне понравился человек, которого я по каким-то причинам (ну, разные могут быть) не могу позвать на кофе – кофе или что-то еще из того, что обнаружило бы, как говорит Катя, мой дружелюбный к нему интерес (ну, какой же он дружелюбный), я пишу его имя в записках «О здравии».

Иногда привыкаю и продолжаю записывать даже после того, как отпустило. Внутри остается теплое место, будто отмеченное конкретным человеком, «дружелюбным» к нему интересом – даже когда уже все прошло или – вообще выясняется – показалось. Даже если показалось – место все равно теплится, и я каждый раз с ним встречаюсь, когда вообще-то хотела просто постоять в храме.

Мол, да: вот я вся пред тобою, какая есть. Я и возлюбленные мои – дети твои. И оставь нам долги наши, и яблоки.

В целом стишками и прочими текстами тоже, конечно, можно было бы кое-как обойтись – прожить вспыхнувшее и хлынувшее. Но в стишках ведь не будешь реальное имя человека упоминать – уж не настолько плохо же я пишу. Вернее, я же не дура.

А хочется обязательно имя. И чтобы кто-то это имя в моей личной жизни, то есть в записке «О здравии» – ближе, чем в ней, человека себе уже не присвоить, – обязательно засвидетельствовал вслух. Вот и выводишь его на прямоугольнике бумаги рукой, в которой мог бы быть кофе.

Заходила сегодня в «Великомученика Никиты»[2] на Старой Басманной. Помянула тебя, как водится, в записке «О здравии».

* * *

В Покровке кладбище было естественной средой обитания. В Покровке кладбище запросто упоминали за обедом, завтраком, перед сном. Кладбище было неотъемлемой частью деревенской жизни. Как магазин, медпункт, один телефон на всю деревню или хлеб по понедельникам и пятницам из райцентра – теплый, по пять-семь булок за раз, чтобы хватило до следующего привоза. В деревне с кладбищем все было просто.