Аромат земляники. Светлые рассказы и дачные зарисовки. Современная проза - Гульнара Рахманова

Живые редко появлялись на кладбище без какой-либо съестной провизии. Сладкие булки, вареные яйца, копченое сало, конфеты – россыпью, шоколадные, и обязательно водка. Или любой другой крепкий алкоголь, который всегда бывал в деревне у бабушки в самом дальнем углу буфета.

Ели на кладбище все. Даже на поросшие травой, усеянные цветами и лесной земляникой могильные холмики клали конфеты и хлеб. Туда же ставили рюмки. Для живых предназначались столы. У каждой деревенской семьи, кроме застолбленного для себя на будущее пустого места рядом со своими умершими родственниками, обязательно был вкопан свой деревянный стол, у стола – скамейка. Чтобы было где посидеть, поесть, выпить. В конце концов – отдохнуть от непрерывной деревенской жизни.

Особенно людно и празднично на деревенском кладбище было летом, в Троицу. Родственники съезжались на кладбище со всех близлежащих пунктов, столы возле могил покрывались светлыми скатертями, ломились от сдобы и алкоголя, а парадно одетые родственники всё подъезжали и подъезжали. Мужчины начисто выбриты, женщины подкрашены, в цветастых платьях. Мама самая красивая. Мама вчера приехала в родные края из города, и у нее – прическа, светлый жакет, небесно-голубого цвета глаза, и она вкусно пахнет. Мамины одноклассники улыбаются. Красивая, говорят, поправилась только, но ей всё к лицу. Родственники, бывшие соседи, сослуживцы целуются, радуются долгожданной встрече.

Деревенским нечасто удавалось выбраться без повода в гости – у них сено, скотина, огород, дрова, баня, а тут – Троица. Отличный повод встретиться на кладбище.

Погода на Троицу всегда стояла отличная. Молодая, солнечная. Клещи впивались, земляника пахла, люди обнимались, закусывали, а потом обязательно шли по кладбищу гулять. Так и говорили: «Пойду прогуляюсь до Захаровых». Я прогулки по кладбищу не любила. После прогулок, знала, все начнут разъезжаться, с кладбища надо будет идти домой, а я уходить не хотела.

От запаха базилика хотелось плакать.

Прежде чем отнести зеленый букетик на кассу, прямо над холодильным прилавком приложила его к лицу. Потом еще и еще раз. После третьего вырвался легкий стон. Тут было так принято. Каждое утро забегали сюда с соседями: кто за кофе, кто за творогом к завтраку. Пробовали свежие помидоры из рук хозяина, хвалили фильтр-кофе, обнимались с соседской корги и обязательно постанывали от удовольствия. Прямо посреди Сухаревской. Как в деревенской бане.

– Базилик? – из кофейни со второго этажа спустился молодой хозяин нашей новой продуктовой лавки на углу дома.

– Ну почему он пахнет всеми летами в жизни сразу? Ну как это возможно? – я не могла прекратить стонать.

– Из Израиля возим. У армянского такого запаха нет, замечали? Ой, а вы, кажется, завявший взяли. Я сейчас вам другой выберу. Ой, а тут к вечеру весь такой. Берите просто так.

– Да нормально, мне в рыбу.

– А, ну если в рыбу. Все равно просто так.

Хозяин был симпатичный и молодой. В смысле моего, кажется, возраста. Но все миллениалы теперь, как один, превратились вдруг в самых молодых из всех наличествующих взрослых. Мы сейчас, кажется, даже моложе зумеров. Поэтому: молодой.

С темными прямыми волосами, небрежно зачесанными назад. Не слишком модный, но все же немного напоминающий француза: синяя рубаха в клетку, под ней белая футболка, бежевые брюки, хорошие ботинки. Или кроссовки? Немногословный, да еще небритый. Вполне могла бы в такого влюбиться. Шуршала бы по утрам в магазине, раскладывала бы на открытом холодном прилавке салатные листья, шпинат, редис. Освобождала бы от бумаги теплые гладкие помидоры – девятьсот рэ за килограмм, болтала бы с посетителями. Вполне бы такую жизнь потянула и полюбила. Помогала бы с заказами, чем могла, а потом уходила бы наверх, в кофейню, поработать. После обеда спускалась бы снова на первый этаж, ныряла бы к бородатому мужу в офис, усаживалась на колени.

Катя говорит, что моя тоска и нежность о тебе – не о конкретном тебе. Что и тоска, и нежность – целиком мои, от тебя не зависимые. Могла бы я перенаправить их на хозяина нашего магазина? Думаю, да, он прикольный и, кажется, пытается вежливо клеиться.

Пока рассчитывалась за все, кроме базилика, стоял рядом. Даже когда томатами на днях угощал, отрезая от помидора маленьким блестящим ножичком, не стоял так близко – до кусочка приходилось тянуться. А тут стоит и стоит, не отходит.

Даже если тоска – моя, моя тоска – не для всех.

Всякий раз, когда летом дед возвращался под вечер с полей домой, он уже на пороге вытаскивал из своей пропитанной мазутом сумки (вообще-то дед был трактористом) то помидор, то кусочек хлеба со словами: «Вот тебе от зайца», а в другой раз: «А сегодня вот от медведя». И я брала тот помидор или кусок хлеба и еще долго не пропускала деда в дом, все расспрашивала его прямо там, у порога, в какой конкретно момент появился заяц с помидором, один ли там был, что говорил, а где были зайчата и когда дед возьмет меня с собой. И дед рассказывал, а я стояла напротив, грела в ладошке сокровище.

Как-то уже в Москве один милый симпатичный москвич прислал мне в соцсетях картинку, залитую светом. Москвич был креативщиком в модном рекламном агентстве. На картинке были бесчисленные копны сена. Ровнехонькое поле, а на нем – кукольные желтые копны. Я сначала не поняла, подумала – ошибся, может, а он пишет: «Это потрясающе и так стильно, хочу увидеть это своими глазами». Было, конечно, трогательно и приятно, что мой новый друг оценил сельскую эстетику, но и так странно и смешно: не думала до того момента, что есть люди, которые никогда не видели копен сена. Я ему: «Ты что, в деревне никогда не был?» Он: «Никогда», и спрашивает так серьезно, чувствуя мое недоумение: «А ты что, видела такое, реально?»

«Мальчик мой, – подумала я тогда, но вслух ему этого не сказала, – я такое не просто видела, я их складывала, копенки эти, уже в свои восемь-девять лет вместе с бабушкой и двоюродными братьями, пока нас мошка одолевала, а мы от нее отплевывались. Водочки мне принеси».

Садовое в шесть утра в субботу – пустое и широкое-широкое, как поля в Сибири, которым ни конца ни края. Выхожу из такси почти со слезами: всю дорогу из аэропорта до дома (с малой родины вернулась) Стинга слушали.

Охранник новый на Сухаревской – хороший такой: видит, что я с огромным чемоданом, открывает полностью ворота, чтобы не пришлось тащиться через калитку, «Доброе утро» говорит. И улыбается, как мой дед, когда шел на пруд проверять сети с рыбой.

В «Листах»[3] на Сретенке звонят. Странно, думаю,