Аромат земляники. Светлые рассказы и дачные зарисовки. Современная проза - Гульнара Рахманова

На днях в цветочном на Сретенке зацепились языками с флористкой, пока она мне гиацинты упаковывала и новую огромную шеффлеру (надеюсь, не погублю). Не помню, как разговор свернул в эту сторону, но вдруг она говорит: «А я на Покровке живу, в Подсосенском». Я сразу за сердце, разумеется, схватилась: «Как?! Это же родина моя малая здесь, в Москве. Я ее так люблю, так люблю». А она мне: «Не может быть! А я – Сретенку. Самый любимый переулок – Печатников, и вообще все Сретенские переулки, особенно в нижней их части». Давайте, говорит, меняться! Посмеялись, но контакты на случай друг другу оставили.

Завернула мне в бумагу к гиацинтам какой-то неведомый цветок с запахом сирени. Бесплатно, конечно же.

Шеффлеру, говорит, пересаживать соберетесь – свистите, зовите на помощь. Если надо будет – подскажу, помогу.

Прощаясь, друг другу кланялись, размахивали цветами.

Провинция, мать моя.

Ты же любишь сирень, вот и я наконец Сухаревскую полюбила. Можно сказать, почти сравняла счет с Покровкой.

Непросто было, надо сказать, непросто.

А теперь мне снова нужен паркет. Чтобы записывать там слова. Слова, любимые сами по себе, без смысла.

Ты хочешь книгу, а я – паркет. Не обои, не белые стены, а исписанный словами паркет.

Маленькое красивое слово, выведенное некрупно на дощечке цвета свежего меда. Сотни маленьких черных слов на теплом скользком паркете, вышарканном босыми пятками и нашими голыми бедрами. Не связанные сюжетом, рифмующиеся изгибом звукописи, ничем не рифмующиеся. Вот что я хочу испытать.

Иногда я страдаю, когда за словом тянется смысл, которым его наделили, вся огромная общая память об этом смысле. Иногда я не хочу, чтобы это тянулось. Я хочу слушать, как смысл воплощается в звуке сам. Иногда я хочу новую память.

Больше всего я люблю иностранные языки за встречи с незнакомыми словами, которые понравились еще до того, как узнаешь об их значении.

Я люблю невыученные языки.

А представь, я встаю с утра, плетусь в ванную и вдруг посреди комнаты опускаюсь на колени —

пыль

cadence

бумага

shield

ветер

Twiggi

embruns

хрупкость

stimmt

laut

веко

fragile

палисадник

бульвар

сирень

сниться

…и спрашиваю у тебя: «Не хочешь написать что-нибудь новое?» Это будут мои домашние слова, как у Эмили Дикинсон[4]. Много, много домашних слов. Я буду любить их голыми, свободными от значений.

Я бы хотела также очистить от прежних значений некоторые из чувств. Чтобы никакая прошлая семантика не грузила.

Я бы хотела очистить от самого этого чувства свой взгляд на тебя, и это было бы хорошо, но уже поздно.

Ты приобрел значение.

Всё

обрело

его.

Дорогами детства

Зина, тапочка и шкаф

Автор рассказа Катя Киселева

Все окна в квартире Даши и Димы были открыты настежь. Улица жила активной будничной жизнью. Работники коммунальной службы косили траву на придомовой территории, дети в детском саду неподалеку с криками играли в прятки, птицы наперебой пели разнообразные трели. Стояла первая июньская жара. Был четверг, но так как у Димы с Дашей образовался совместный спонтанный выходной, они организовали субботник в своей небольшой двушке.

И страшнее всего в этом были даже не эквилибристские трюки, связанные с мытьем трех больших окон на девятом этаже, а шкаф. Огромный шкаф от пола до потолка, в котором хранилась гора их одежды, полотенца и постельное белье, книги по сопромату и основам маркетинга, оставшиеся со студенческих времен, коробки с киндерами, целый мешок проводов и множество других, не слишком совместимых друг с другом вещей. Шкаф смотрел на них суровой громадиной дубового шпона, а они упорно не замечали его и продолжали тереть пыль у зеркала, поливать цветы на холодильнике, взбивать диванные подушки. В общем, убирали все что угодно, кроме пугающего своими размерами шкафа.

– Дим, ну все, уже пятый час. Нам придется схлестнуться в битве с магистром вещей, рыцарем пяти дверей, орденоносцем одежкиным… – Дима заулыбался, а Даша со вздохом заключила: – Шкаф разбирать пойдем, в общем.

– Ох, Дашкинс, это будет нелегко. Я там свою зарядку от компа три месяца ищу, а она как будто сгинула в подземельях замка этого рыцаря, – все еще посмеивался Дима. Даша же в ответ лишь сурово зыркнула на него.

– Ладно, ладно. Давай разбирать.

Вообще было очень нелогично вылизать всю квартиру, а потом, под вечер, взять и завалить ее снова стопками вещей из этой деревянной махины. Но это было очень в духе Даши – отложить на потом, отсрочить неприятный момент на попозже.

И хотя она уже около месяца чертыхалась, пытаясь выудить из недр мебельного великана хоть какую-то летнюю одежду, даже в намеченный день отодвинула час расплаты на вечер.

– Так, приступим. Я достаю из широких штанин, – распахнула самую крайнюю дверь шкафа Даша, – гору полотенец достаю я. А ты, Дим, давай разберись с этой зарядной секцией. Там целый вагон всего на выброс, точно.

Даша, насколько это было возможно, аккуратно складировала на кровать разномастные полотенца, наволочки, пододеяльники и попадавшиеся периодически футболки, стараясь не поднимать пыль. Дима же подошел к вопросу более радикально: просто выгреб двумя руками содержимое трех вместительных полок на пол и сел в окружении добытых богатств в позе лотоса.

– Возможно, к следующему четвергу разберем, – усмехнулся Дима. – У меня тут есть все, кроме сибирской язвы.

– Мы должны уже расквитаться с этим, освободить место для чего-то нового.

– Снова все завалить, только уже новым, да? – веселился Дима.

– Ой, ладно, давай не умничай. Мотай провода, – закипала Даша.

– Ладно, мотаю. О, вот и первый претендент на помойку – потрепанная детская тапочка, самодельная, одна. Откуда она здесь вообще?! Та-а-а-ак, на вы-ы-ы-ы-ыход, – откинул находку в сторону Дима.

– Подожди! – потянулась в сторону тапочки Даша. – Нет, ее нельзя выбросить. Это важная вещь, пусть лежит.

– Ну вот, начинается, Даш. Ну договорились же разобрать этот дурацкий шкаф, а ты сразу начинаешь, – ворчал Дима.

– Нет, ты не понимаешь. Это правда очень важная вещь. Это моей бабушки.

– Даш, я все понимаю. У нас вон сервизы твоей бабушки, книги, много фотографий. И, да, я согласен, что это важно. Но старая тапка тебе зачем, а?

– Я тебе расскажу, только не перебивай меня, как ты любишь!

– Да не перебиваю я никогда! – возмутился Дима.

– Вот, уже начал, – погрозила ему пальцем Даша и начала свой рассказ.

Дашину бабушку звали Зинаидой. Сама она, бабушка, утверждала, что ее назвали в честь дочки местного попа – Зиночки. Даша же высказывала теорию, что ее у этого самого попа забрали, так как она была не похожа ни на одного из своих родителей и двух братьев.

– Я самая плохая! – самокритично оценивала она свою внешность, глядя на фотокарточку с братьями, а Даша только смеялась.

Зинаида родилась в маленькой подмосковной деревне в далеком 1931 году. В школу ходила за семь километров от дома в деревню, где жила