Видеосалон 1986 - Павел Смолин

Он сел. Пошёл фильм.

Копия была шестая, если не седьмая. Лица плыли. Цвет уехал в зелень, и Эдди Мёрфи был скорее болотный. По низу кадра шла дрожащая полоса, которая иногда поднималась до середины и уходила обратно. Звук шёл кашей из динамика телевизора, и поверх каши гундосил переводчик, отставая на полторы секунды и половину реплик пропуская вообще.

Комната смотрела не отрываясь.

Я сидел с краю на кухонном табурете и смотрел на комнату.

Смеялись они на две секунды позже, чем надо. Не над тем, что происходило на экране, а над тем, что сказал переводчик — а он говорил уже поверх следующей сцены, так что смех приходился на чужие кадры. Юрка ржал громче всех и всегда невпопад.

Один раз переводчик замолчал секунд на сорок. Совсем. Мужик на экране говорил, размахивал руками, злился, ему отвечали — тишина, только гудение.

Никто не шелохнулся. Все смотрели дальше, как будто так и надо.

Потом на экране появился отель.

Герой шёл через холл, и мимо шли люди с чемоданами, и за стойкой стоял портье, и в кадре, в глубине, между колоннами, была витрина, а в витрине что-то лежало.

И вот тут комната изменилась.

Она не ахнула и не загудела. Она стала тише. Я почувствовал это спиной, как чувствуют, когда сзади кто-то перестал дышать.

Половина людей смотрела не на героя. Половина смотрела в углы кадра.

Женщина у батареи спросила негромко, ни к кому:

— А это чего у них, магазин?

Ей никто не ответил.

Потом герой ехал по улице, и улица была просто улица, снятая мимоходом, из окна машины, и никто в кадре на неё не смотрел, потому что привыкли и незачем.

Комната смотрела.

Я сидел и думал, что четырнадцать человек в чужой квартире с ковром на стене сейчас получают процентов двадцать от того, что здесь вообще есть. Экран в углу. Звук в кашу. Переводчик, который отстал ещё на первой минуте и уже не догонит. Картинка шестого поколения.

Двадцать процентов — и они сидят так, как сидят, когда боятся, что отберут.

Кассета кончилась. Валерий Палыч включил свет и стал моргать.

Комната зашевелилась, загудела, начала пересказывать друг другу то, что все только что видели.

Пацан лет шестнадцати, сидевший на полу, повернулся ко мне — просто потому, что я был ближе всех:

— Слышь, а чего он ему сказал-то? Ну там, в конце, когда с пистолетом. Переводчик молчал.

Я сказал, что он ему сказал.

Пацан подумал.

— А до этого? Где они в грузовике?

Я сказал и это.

Стало заметно тише. Человека четыре развернулись в мою сторону.

— Ты чего, смотрел уже? — спросил Валерий Палыч.

Голос у него был не злой, но и не сказать что радостный. Он стоял у своего аппарата, за который отдал тысячу четыреста и ждал восемь месяцев, и в его комнате внезапно говорил не он.

— Смотрел, — признался я.

— Где?

— У знакомых.

Он посмотрел на меня ещё секунду и решил, что это неважно.

— Так, товарищи. Сейчас перемотаем — и по второму кругу. Кто остаётся — ещё по рублю.

Осталось двенадцать. Смотреть то же самое, в том же ужасающем качестве, сейчас же, ещё раз.

— Ты чего? — спросил Юрка, устраиваясь обратно на диване. — Сейчас же ещё раз будет.

— Мне завтра в вечер.

Юрка посмотрел на меня как на человека, который уходит из-за стола, где дают добавку.

В прихожей я оделся. На трюмо стояла коробка из-под «Ассорти», и в ней поверх старых рублей уже лежали новые.

Двадцать шесть за вечер, если по второму кругу остаётся дюжина. Шесть вечеров в неделю — сто пятьдесят с лишним. Мать на комбинате получала сто сорок и приносила домой запах, который не выстирывался.

Я закрыл за собой дверь.

На улице было темно, мокро и ветрено. Автобуса я ждать не стал, пошёл пешком, поднял воротник и сунул руки в карманы.

Дело было не в двадцати шести рублях. Дело было в том, как эти четырнадцать человек сидели.

Их посадили в угол, под углом, с кашей вместо звука, с гундосым мужиком, который отстал и не догнал — и они всё равно сидели так, будто их держат за грудки. А двенадцать остались смотреть то же самое ещё раз, немедленно, за второй рубль.

Я знал, что бывает, когда всё сделано правильно. Я знал, как ставится экран, во сколько начинать, почему в семь идёт лучше, чем в восемь, зачем перематывать заранее и что бывает с залом, когда переводчик держит паузу там, где надо держать паузу.

Никто в этом городе этого не знал. Ни Валерий Палыч со своей коробкой из-под конфет, ни те, кто крутил то же самое в других квартирах и красных уголках, ни, тем более, четыреста восемьдесят мест кинотеатра «Родина», где на двенадцатичасовой стояло двадцать шесть человек.

Однажды я уже уволился с завода и начал показывать людям кино. У меня получалось — в отличие от многих полупустых шаражек, моя сеть всегда была битком. Секрет прост — надо просто показывать людям то, что они хотят, а хотят они, как ни странно, интересную историю. «Интересность» здесь доверено определять самому зрителю, который голосует за фильм самым дорогим, что у него есть — временем.

Мне нужен был аппарат. Аппарата не было. Комнаты не было. Денег не было тоже.

Я дошёл до дома в двенадцатом часу.

На кухне горел свет. Мать сидела за столом в кофте, перед ней стыл чай.

— Ты где был?

— В кино.

— Где — в кино? Ночь на дворе.

— У знакомых.

Она посмотрела на меня своим взглядом мастера ОТК, который двадцать лет отличает брак от не брака.

— Ешь суп, — велела она наконец и пошла спать.

Я разогрел суп, выключил плиту, сел под жёлтые подсолнухи на клеёнке, сорвал с календаря сегодняшний листок и достал из ящика огрызок карандаша.

Считать было особо нечего.

Я всё равно начал.

Глава 2

Столбик получился короткий. Я писал на обороте вчерашнего календарного листка, поверх советов про ягодные пятна, огрызком карандаша, который нашёлся в ящике вместе с шурупами, катушкой ниток и запасным ключом от сарая.

Сто семнадцать рублей — сберкнижка. Точную цифру я не помнил, но она была где-то там. Тридцать пять — наличными. Три десятки и пятёрка, заложенные в третий том Куприна на полке, потому что Куприна в этом доме не открывал никто, включая меня.

Стипендия — сорок. Приходит десятого.

Завод — девяносто с чем-то, приходит пятого и двадцатого.

Я подчеркнул и посмотрел на сумму.

Потом снизу, отдельно, написал вторую цифру.

Тысяча двести.

Между этими двумя числами лежала вся моя биография на ближайшие годы, и она мне не нравилась.

Я перевернул листок обратной стороной. Там было четырнадцатое октября и совет лить кипяток с