«Мастер и Маргарита». Роман Михаила Булгакова о времени и о себе - Александр Сергеевич Разумов

Среди поэтов Серебряного века акмеизм насчитывает шестерых наиболее активных участников этого течения: Н. Гумилёв, А. Ахматова, О. Мандельштам, С. Городецкий, М. Зенкевич и В. Нарбут. После смерти Гумилёва именно Мандельштам стал лидером этой группы, причём с Анной Андреевной Ахматовой Осипа Эмильевича связывали наиболее доверительные отношения. Так, на седьмую годовщину гибели Николая Степановича Гумилёва Мандельштам написал ей:

«Знайте, что я обладаю способностью вести воображаемую беседу только с двумя людьми: с Николаем Степановичем и с Вами».

Знакомство Михаила Булгакова с поэтессой Анной Ахматовой состоялось в мае 1933 года, когда писатель со своей третьей женой Еленой Сергеевной Булгаковой во время поездки в Ленинград были в гостях у художника Радлова, где в тот день была и Ахматова. С момента первой встречи между писателем и поэтессой установились крепкие доверительные отношения.

В 1933 году Булгаков работал над более ранней редакцией романа, который носил название «Великий канцлер», и тогда же у Радловых он, по-видимому, узнал от Анны Андреевны, что Мандельштам планировал написать повесть «Фагот». Поэтому в рукописях «Великого канцлера» Воланд впервые называет Коровьева Фаготом. Причём обратился так Воланд к Коровьеву не во время сеанса чёрной и белой магии, а позднее, когда буфетчик театра пришёл с фальшивыми деньгами в «нехорошую квартиру». Судя по датам, оставленным на некоторых страницах «Великого канцлера», эпизод с визитом буфетчика для этой редакции романа был написан в сентябре 1933 года, то есть вскоре после знакомства Михаила Булгакова с Анной Ахматовой.

Осень 1933 года – как раз то время, когда завершалось строительство писательского кооперативного дома в Нащокинском переулке, куда Михаил Афанасьевич должен был въехать со своей женой Еленой Сергеевной и пасынком Серёжей. Но в этом же доме – только в соседнем подъезде – должен был получить квартиру и Осип Мандельштам. О том, что Мандельштамы скоро переедут в новую квартиру, не могла не знать Анна Ахматова. Соседство с Мандельштамом никого из членов писательского кооператива не радовало, поэтому вопрос, откуда Осип Эмильевич возьмёт деньги для уплаты паевого взноса, волновал всех членов того кооператива, и Михаила Булгакова в том числе. Разъясняя Михаилу Афанасьевичу, что написал и что собирался написать Мандельштам, Анна Андреевна, видимо, и рассказала о планах Мандельштама написать повесть «Фагот».

Таким образом, первым доказательством, что в романе за образом Коровьева мог бы скрываться поэт Осип Мандельштам, является второе имя Коровьева – Фагот, которое связано с названием не написанной Осипом Эмильевичем повести.

Другим доказательством того, что за образом Фагота – Коровьева скрывается поэт Осип Мандельштам, могут являться слова автора-рассказчика о Коровьеве как о самозваном переводчике при таинственном и не нуждающемся ни в каких переводах консультанте. Дам пояснения, с чем могут быть связаны эти авторские слова.

По мере того как сторонников Троцкого всё дальше и дальше отодвигали от руководящих должностей в стране и в партии, жизнь Осипа Эмильевича становилась всё хуже и хуже. С середины 20-х годов его перестали печатать – вернее, переиздавать, так как стихи в то время Осип Эмильевич не писал. О поэте Мандельштаме стали вспоминать только после публикации стихотворного цикла «Армения», но это уже произошло в начале 30-х годов. А во второй половине 20-х, чтобы поправить своё материальное положение, 3 мая 1927 года Мандельштам заключил с издательством «Земля и Фабрика» договор на редактирование русского перевода романа Де Костера о Тиле Уленшпигеле.

Но Осип Эмильевич не знал языка оригинала, а источники русского текста договором не обусловливались. Поэтому, когда в сентябре 1928 года вышло новое издание «Тиля Уленшпигеля», на первой странице которого было указано, что переводчиком является Осип Мандельштам, разразился скандал.

Как оказалось, Мандельштам делал свой «перевод» на основе двух имеющихся на тот момент переводов романа Шарля Де Костера: он использовал перевод В.Н. Карякина, который увидел свет в 1916 году, и перевод А.Г. Горнфельда 1919 года. Вот из этих двух переводов Мандельштам и слепил своего «Уленшпигеля».

А почему не знающий языка оригинала Мандельштам решил на свой манер переиначить роман Шарля Де Костера? Дело в том, что Осип Эмильевич считал, что дореволюционные переводы литературной классики в новых исторических условиях следует пересмотреть и исключить из классических произведений всё, что может быть неверно понято рядовым читателем (или, как тогда говорили, пролетарскими массами). Поэтому в своём «переводе» Осип Эмильевич либо исключил то, что связано с церковью и с религией, либо эти темы очернил. (Сейчас этот факт признают даже исследователи творчества Мандельштама.) Но мало того что Мандельштам подверг текст Шарля Де Костера цензуре. Ни Карякин, ни Горнфельд не знали, что Мандельштам взялся редактировать их переводы, поэтому они ни копейки от того издания не получили.

Скандал был долгим и громким. В возникшем споре Мандельштам яростно отстаивал свою точку зрения о необходимости вычёркивать из мировой классики всё, что противоречит интересам победившего пролетариата. Этот скандал даже выплеснулся на страницы центральных газет. Поэтому с уверенностью можно сказать, что о казусе с переводом Уленшпигеля точно знал Михаил Афанасьевич Булгаков. И, как напоминание об этом скандале, в самом начале похождений нечистой силы по Москве Коровьев представляется председателю жилтоварищества Никанору Ивановичу Босому переводчиком при капризном иностранце.

Теперь о неудачной шутке тёмно-фиолетового рыцаря, о которой Воланд говорит Маргарите.

Глава 1.2

Неудачная шутка Мандельштама

Наиболее интересные сведения об Осипе Эмильевиче собраны в мемуарах Эммы Григорьевны Герштейн, которая была знакома с Мандельштамом с осени 1928 года. Сам поэт считал Эмму Герштейн чуть ли не членом своей семьи, так как она была в близких отношениях с родным братом жены Мандельштама, Евгением Яковлевичем Хазиным. Жить Мандельштамам в конце 20-х годов было негде, и Эмма Григорьевна даже уступила им на время свою комнату, а сама ночевала у мамы. Вот что она пишет о тех днях:

«В своём воинствующем отчаянии Осип Эмильевич быстро превратил мою комнату в всклокоченный ад. Белая занавесочка на окне? – И вот она сорвана с одного гвоздя и прицеплена уже косо. Чистое полотенце на кровати? – ногами его, нечищеными ботинками. Он опускался страстно, самый этот процесс был для него активным действом.

Главным занятием его было беганье к телефону. Если кто-нибудь заставал его в этот момент в коридоре, он, закончив разговор, важно удалялся в комнату с поднятой головой. Мама говорила, что в этой его манере сквозила ущемлённая гордость».

Эта ущемлённая гордость и стала причиной очередного скандала, связанного с именем Мандельштама, о котором Воланд говорит Маргарите, как о неудачной шутке.

В самом начале тридцатых годов Мандельштамы получили наконец комнату в писательском жилом флигеле Дома Герцена на Тверском бульваре. По свидетельству Эммы Григорьевны Герштейн, одним из занятий Осипа Эмильевича в это время было, стоя у окна, бросать