Фронтир в американской истории - Фредерик Джексон Тёрнер

добиться постепенной отмены рабства и введения всеобщего образования — это еще одна иллюстрация позиций внутренних районов. Короче говоря, джефферсоновская демократия с ее идеей отделения церкви от государства, желанием широко распространять образование и нелюбовью к особым привилегиям находилась в Старом Доминионе под сильнейшим влиянием общества Запада.

Тем не менее реформаторское движение Виргинии было не в силах изменить положение, вызывавшее у него недовольство в том, что касалось распределения по графствам представителей в ассамблее. В 1780 г. Джефферсон указывал, что практика, позволявшая всем графствам иметь одинаковое количество делегатов в легислатуре, привела к тому, что контроль над ней оказался в руках многочисленных мелких графств прибрежной зоны и от этого пострадали большие по численности населения графства внутренних районов. «Таким образом, — писал он, — 19 000 человек, проживающих в низовьях рек до полосы водопадов, пишут законы для более чем 30 000 человек, живущих в других частях штата, и назначают всех высших должностных лиц в исполнительной и судебной власти»{229}. Это вызвало длительную борьбу между побережьем и внутренними районами, закончившуюся только тогда, когда рабы появились за полосой водопадов и была достигнута более тесная ассимиляция прибрежных и внутренних областей. В горных же районах, где подобная перемена не произошла, памятником этой борьбы остается независимый штат Западная Виргиния. На конвенте 1829–1830 гг. обсуждению подверглась вся философия представительства, и делегаты прибрежной зоны отстаивали свое господство как необходимость для защиты собственности от нападок численного большинства. Они опасались того, что депутаты от внутренних районов вынудят их платить налог на рабов, чтобы получить средства для проведения внутренних улучшений.

Вот как изложил обстоятельства дела Дж. Доддридж{230}:

Принцип состоит в том, что владельцы рабов должны, как бы малочисленны они ни были, располагать всей властью управления, чтобы обезопасить свою собственность от ненасытной жадности разросшегося большинства белых людей. Этот принцип должен осуществляться неослабно, ибо, чем слабее оказывается меньшинство, тем больше оно нуждается во власти в соответствии со своими собственными доктринами.

Представитель графства Честерфилд г-н Бенджамин Уоткинс Ли заявил{231}:

Достоин всяческого внимания этот факт, — и я упоминаю о нем как о весьма любопытном факте, — что если возникает какое-нибудь зло, будь то физическое или моральное, в каких-либо штатах к югу от нас, оно никогда не распространяется на Север и не отравляет южный бриз. Но в то же время, если какая-нибудь напасть начинается на Севере, она обязательно дойдет до Юга и раньше или позже вторгнется к нам — это и инфлюэнция, и оспа, и гессенская муха, и система выездных сессий окружного суда, и всеобщее избирательное право — все они приходят с Севера. И они всегда пересекают полосу водопадов великих рек. Ниже этой полосы, как представляется, на их пути препятствием возникают широкие водные просторы и их распространение прекращается.

Ничто не могло бы столь же выпукло подчеркнуть ощущение контраста между нагорной и низинной частями Виргинии и непрерывные теснейшие связи между Севером и его колониями в Долине и Пидмонте, чем это нечаянное свидетельство.

В Северной и Южной Каролинах жители Нагорного Юга, лежавшего за полосами поросших сосновыми лесами песчаных пустошей и водопадов, высказывали в отношении побережья похожие жалобы. Но поскольку зона раздела была более четко обозначена, их недовольство проявилось резче. Волна заселения глубинных районов, которая катилась по Пидмонту с севера, пересекла линии местного управления и привела в беспорядок обычный процесс расширения колонии, шедшего со стороны побережья{232}. Согласно общепринятой практике, большие графства в Северной Каролине и приходы в Южной Каролине образовывались на незанятых территориях внутренних районов, двигаясь от старых поселений, а именно — от их восточных окраин.

Но прибывшие в Пидмонт поселенцы имели свой социальный уклад. И ими оказались не в состоянии эффективно управлять ранее обосновавшиеся в колонии плантаторы, жившие вдалеке от них, на побережье. Это можно проиллюстрировать на примере положения в Южной Каролине. Верховный суд колонии в Чарлстоне взял на себя функции окружных и участковых судов, оставив в компетенции мировых судей лишь мелкие вопросы. Это не составляло каких-либо трудностей для крупных плантаторов, которые там обычно жили часть года. Но для людей, населявших внутренние районы, такое положение стало проявлением тирании. Они-то жили далеко от суда. Трудность доставки свидетелей, запоздание с осуществлением правосудия, связанные с этим издержки — все это приводило к побегам преступников, а также к полной безнаказанности безответственных должников. Продажность чиновников, их периодический сговор с конокрадами и похитителями скота, отсутствие налаженного отправления правосудия — все это довело жителей нагорной части Южной Каролины до того, что они взяли дело в свои руки. В 1764 г. ими были организованы ассоциации для суда Линча, и эти люди стали именоваться «регуляторами». В 1769 г. у р. Салуда произошло их противостояние со «сковиллитами», сторонниками правительства. Обе стороны были вооружены, но перестрелки удалось избежать. Были предприняты меры по исправлению положения, облегчившие трудности в годы, предшествовавшие Революции{233}. Однако по-прежнему сохранялись жалобы на несправедливое представительство в законодательной ассамблее{234}. Кэлхун описывал создавшиеся условия в следующих выражениях:

Внутренние районы не имели представительства в правительстве, и они не существовали политически как составная часть штата до того времени, когда уже приблизилось начало революции. И действительно, в ходе революции и до принятия нынешней конституции в 1790 г. политический вес внутренних районов едва ли ощущался в правительстве. Даже в то время, хотя они были наиболее населенной секцией, власть была в соответствии с конституцией распределена таким образом, чтобы они оставались в меньшинстве во всех правительственных департаментах.

Даже в 1794 г. лидеры внутренних районов заявляли, что ⅘ населения управляется ⅕ частью жителей. Трудности так и не были преодолены до 1808 г., когда с принятием поправки к конституции контроль над сенатом был отдан низинным районам, а над палатой представителей — нагорным областям, чем было обеспечено взаимное право вето{235}. Этот опыт Южной Каролины дал Дж. Кэлхуну историческое обоснование его позиции в пользу нуллификации[29] и политической философии, на которой была построена его теория «совпадающего большинства»{236}. Эта перестройка, однако, была осуществлена только после того, как продвижение «черного пояса» во внутренние области способствовало усвоению частями Пидмонта идеалов низинных районов штата.

Обратившись к внутренним районам Северной Каролины, мы обнаруживаем все ту же знакомую нам историю, но с более трагическим концом. Местных чиновников отбирали губернатор и назначаемый им совет. Таким образом, вся власть концентрировалась в руках официальной «клики» низинного района. Население внутренних