Пламенев. Книга 2 - Сергей Витальевич Карелин

с одним окошком, где мне даже не дали договорить. Просто пожилая женщина, вытиравшая столы, махнула на меня грязной тряпкой, будто отгоняя муху, и прошипела: «Убирайся, пока хозяйка не вышла!»

Третье, четвертое… Везде одна и та же реакция. А голод становился все назойливее.

Наконец, я набрел на очередной трактир, чуть побольше других, с покрашенной в темно-зеленый, облупившийся кое-где цвет дверью и относительно целыми, чисто вымытыми стеклами в окнах.

Вывеска, деревянная, с вырезанными буквами, гласила: «У Лешего». Народу было немного, но выглядели они не нищими оборванцами, а скорее усталыми мастеровыми, которые могли себе позволить выпить кружку кваса и закусить чем-то сытным. Это было место подороже, но все еще на отшибе.

Я вдохнул полной грудью, отворил тяжелую дверь и вошел, стараясь не шаркать ногами. За стойкой у высокой бочки с квасом стоял мужчина лет сорока, в чистой, но простой холщовой рубахе с закатанными по локоть рукавами — половой. Он вытирал кружку серой тряпкой и смотрел на меня без особого интереса, как на любого нового посетителя.

— Добрый вечер, — начал я, прежде чем он успел спросить «чего подать?». — Простите за беспокойство. Вам не нужна помощь? Я могу тяжести таскать, пол мыть, дрова колоть — что угодно. В обмен на ужин.

Половой нахмурился, положил кружку на стойку, потер ладонью щетину на щеке.

— Работы для всех желающих нет, парень. Сам видишь — не сезон, не ярмарка.

— Я не все, — быстро, но не сбиваясь, сказал я. — Я один. И я сильный. Дайте задание. Если не справлюсь — уйду без претензий.

Он еще секунду молча смотрел на меня, будто взвешивая, потом пожал плечами, как бы говоря «чего уж там».

— Ладно. Подожди тут. Не шуми.

Он откинул синий, засаленный полог за стойкой и скрылся в задних помещениях. Я остался стоять у входа, чувствуя на себе любопытствующие взгляды пары посетителей.

Прошла минута. Две. Я сглотнул, пытаясь унять громкое, предательское урчание в животе, и уставился на трещину в половице.

Половой вернулся. На лице его не было ни одобрения, ни раздражения. Просто усталое выражение человека, выполняющего поручение.

— Хозяин говорит, дров наколоть надо. Привезли, свалили — а колоть некому. Гора за сараем. Справишься до самой темноты?

— Справлюсь, — ответил я сразу, без раздумий.

— Ну, иди за мной.

Меня провели через шумную, пропахшую паром и жиром кухню, где на плите шипели сковороды, а из котлов валил густой, мясной пар, в небольшой, захламленный двор.

С двух сторон его окружали глухие стены — самого трактира с закопченным окном кухни и кирпичной стены соседнего строения. С третьей стоял высокий деревянный забор, из-за которого доносился запах лошадей и сена, а с четвертой были ворота на улицу.

У одной стены под низким соломенным навесом стояла аккуратно, «колодцем», сложенная поленница — уже готовые, одно к одному поленья. Рядом, на замызганном от щепы, коры и земли пятачке, лежала груда чурбаков — толстых, разномастных отрезков древесины, брошенных как попало. О них-то и шла речь.

Половой, который привел меня, ткнул коротким толстым пальцем в эту кучу, потом в тяжелый колун, прислоненный к стене сарая, и на большую, сплетенную из лозы корзину, стоявшую рядом.

— Вот. Коли на такие, — он показал сложенными ладонями размер, — чтоб в топку хорошо ложились. Не камины тут топим. Наколол корзину — тащи на кухню, повару отдавай. Понял?

— Понял, — ответил я, уже оценивая объем работы.

Мужчина кивнул, развернулся на каблуках и ушел обратно, хлопнув за собой плотной дверью, ведущей в кухню.

Я остался один в тишине двора, нарушаемой только доносящимся из-за забора фырканьем лошади и смутным гомоном улицы. Вечерело, небо над забором становилось сиреневым, но для работы света еще хватало.

Подошел к колуну — добротному, с длинной, просмоленной, гладкой от многих рук рукоятью и тяжелым, слегка зазубренным от времени лезвием. Взял его в руки, привычно взвесил, сделал пару пробных взмахов.

Легкий. Слишком легкий. После недель практики Крови Духа и силы, что я от этой практики получил, он казался игрушечным.

Я поставил первый чурбак, выбрав помельче, на широкий, изъеденный тысячами ударов пень-подставку, в центре которого зияла глубокая вмятина. Привычка, вбитая годами в деревне, взяла верх: я поставил ноги правильно, чуть шире плеч, слегка согнул колени, перенес вес, оценил текстуру дерева — сыроватое, но не свежесрубленное, уже полежавшее.

Потом плавным, точным движением поднял колун и опустил его. Не со всей силой. Ровно с той, которая была нужна. Лезвие вошло в дерево с глухим, влажным «чмоком», и чурбак без спора развалился на две почти ровные половинки.

Еще четыре коротких удара, и из каждой половинки получилось по три аккуратных, ровных полена, готовых для топки. Я сгреб их руками, смахнув мелкую щепу, в корзину.

Работа вошла в ритм — знакомый и почти медитативный. Движения стали размеренно-четкими: подобрать подходящий чурбак, поставить на плаху, оценить сучки, взмах, расколоть, сбросить в корзину, смахнуть щепу.

Я не торопился, но и не мешкал, не делая лишних движений. Сила, спокойно текущая в жилах, позволяла не уставать, не сбивать ровное, глубокое дыхание.

Когда корзина наполнилась доверху ровными поленьями, я взвалил ее на плечо — она показалась пуховой, невесомой — и, придерживая одной рукой, отнес на кухню, поставил с глухим стуком у печи.

— Уже? — буркнул повар, не отрываясь от дела, лишь мельком косясь на полную корзину.

Я просто кивнул, взял еще одну пустую корзину, развернулся и пошел за следующей порцией.

Вторую и третью корзину я приносил все быстрее — организм полностью вошел в ритм, тело само знало, как двигаться. Повар, принимая четвертую корзину и высыпая поленья в деревянный ящик у печи, наконец поднял на меня глаза, в которых мелькнуло неподдельное удивление.

— Шустро, парень. Не ожидал. Обычно такие… — Он махнул рукой, не договаривая, но смысл был ясен.

Я снова лишь кивнул, не вступая в разговор, и вернулся во двор. Гора чурбаков таяла на глазах, превращаясь в аккуратные штабели поленьев.

Последний чурбак — особенно корявый, весь в сучках и с толстой корой — я поставил, нашел слабое место, где шла трещина, и быстро расколол, разбив его не на поленья, а на ровные щепки для растопки. Взглянул на полоску неба над забором — прошло от силы полчаса, не больше. Все. Во дворе лежала только мелкая щепа да кора.

Я занес последнюю, наполненную доверху щепой и мелкими поленьями корзину, поставил колун на его место, прислонив к сараю, и отряхнул руки от липкой коры и щепы.

Повар, помешивая что-то в огромном