Пламенев. Книга 2 - Сергей Витальевич Карелин

было очень тяжелым, плотным и упругим, как туго набитый влажный мешок. Клыком волчицы, острие которого я регулярно подтачивал о камень, разрезал его на несколько толстых ломтей, похожих на куски сырой печени, но гораздо более волокнистых.

Первый кусок пошел очень трудно. Мясо было невероятно жестким, с сильным железным привкусом, который почти полностью перебивал легкую кислинку начинающейся порчи.

Я жевал медленно, заставляя челюсти работать через сопротивление каждой волокнистой нити. По телу даже без начала практики распространялось тепло.

Немедленно, не дожидаясь, пока энергия взорвется изнутри, я встал в первую позу второго набора и начал цикл. Сила из сердца раскалывалась внутри на осколки, как неуправляемая взрывчатая смесь. Ее нужно было немедленно ловить, направлять, распределять по уже проторенным путям.

Переходы между позами стали борьбой с этим бушующим внутри потоком, который пытался вырваться и разорвать меня. К седьмой позе я добрался, чувствуя, как мышцы словно наливаются тяжелым горячим свинцом от концентрированной мощи. К восьмой — уже через глубокую, но знакомую рабочую боль. Боль напряжения, а не повреждения.

Потом девятая позиция, десятая. Каждый новый шаг требовал все больше предельной концентрации. Сердце, казалось, снова билось, но уже где-то в глубине моего живота, отдавая свою силу в упрямом, мощном ритме, совпадающем с ударами моего собственного сердца.

Не останавливаясь, я начал переход к одиннадцатой позе. Полностью не вышло. Снова первая, вторая…

Энергия сердца рвалась из цепей, которыми я ее сковал, начиная причинять уже действительно острую боль. И от того, что я не мог замкнуть цикл, вынужденный после последней позы прерываться и начинать сначала, давление этой энергии становилось только больше.

Но это определенно было еще то, с чем я мог справиться. Сжимал зубы до хруста, чувствуя, как под кожей на руках, шее и висках вздуваются и пульсируют жилы. Миллиметр за миллиметром, преодолевая чудовищное давление изнутри, с пятнадцатой или шестнадцатой попытки я завершил движение и застыл в одиннадцатой позе.

Все тело затрепетало единым, низкочастотным гулом, будто после удара в огромный медный колокол. Готово. Прорыв.

Я дал себе час отдыха, просто сидя на корточках в углу логова и дыша ровно, позволяя телу усвоить этот скачок, встроить новую мощь в свою структуру. Потом взялся за мозг.

Он был меньше сердца. И запах специфический: резкий, лекарственно-горький.

Испытывая крайне противоречивые эмоции по поводу того, что держу в руках, я постарался съесть его как можно быстрее, не думая ни о чем. Вот только это оказалось большой ошибкой.

Энергия мозга была еще более дикой, более мощной, более яростной. Она не хотела течь по установленным мной траекториям, а впивалась тысячью тонких, раскаленных игл прямо в нервные узлы, в спинной мозг, в само ядро сознания.

Цикл из первых четырех поз едва сдерживал этот внутренний хаос в контурах тела. Когда я попытался перейти к пятой, чтобы направить бушующий поток в нужное русло, тонкая связь порвалась.

Я откашлялся и почувствовал, как из носа потекло что-то теплое и соленое. Провел тыльной стороной ладони — кровь, алая и яркая.

Так нельзя. Если не взять энергию под контроль, то сгорю изнутри, превращусь в обугленный пустой сосуд. Я начал цикл в очередной раз. Снова не получилось — энергия пошла вразнос, ударив в виски огненной болью. Я выдохнул, стер свежую кровь с губ и начал заново.

И снова.

Сначала меня отбрасывало внутренним взрывом уже после четвертой позы, и я чувствовал, как в глазах темнеет. Но с каждым повторением, с каждым новым куском проглоченного мозга, я успевал провести чуть больше этой бешеной энергии по нужным маршрутам, прежде чем она вырывалась из-под контроля, и продвигался по позициям все дальше.

Это была чистая, беспощадная пытка. Головная боль раскалывала череп на части, в ушах стоял неумолчный высокий звон, зрение мутнело и двоилось.

Но я продолжал. Еще кусок. Еще цикл. Еще. Я пытался выжить, усвоить эту адскую пищу хоть как-то, превратить ее из яда в топливо. И постепенно, ценой десятков срывов, я почувствовал, как хаотичная, игольчатая энергия мозга начинает упорядочиваться, встраиваться в общую, уже могущественную систему Крови Духа.

Когда я провел завершающий, изматывающий цикл спустя почти сутки после поедания мозга под аккомпанемент плачущих подвываний волчонка, голодавшего часов двадцать кряду, я стоял почти в двенадцатой позе. До правильной и завершенной формы оставалось совсем чуть-чуть.

Я опустился на землю. — весь в холодном, липком поту, дрожа мелкой, неконтролируемой дрожью, как в лихорадке. Из носа и ушей сочилась алая жидкость. От мозга во рту осталась только стойкая маслянистая горечь.

Остальное тело волчицы за эти сутки окончательно потеряло приемлемый вид. Запах гнили стал густым, удушающим. Есть это я уже не мог ни при каких условиях.

Перевел дух, вытирая лицо рукавом, и посмотрел на волчонка.

Каждый раз, вскрывая уже почти затянувшееся запястье клыком волчицы, я чувствовал ту же смесь физического отвращения и холодной необходимости.

В какой-то момент его крошечные, острые как иголки зубки прорезались сквозь десны, но он наотрез отказывался от любой другой пищи, кроме моей крови. Я попытался, отловив у ручья проворного, огненно-рыжего кронта, скормить ему его еще теплую кровь.

Волчонок тыкался мордочкой в тушку, облизывался, но потом отворачивался всем телом и начинал скулить, утыкаясь холодным носом мне в голую щиколотку. Только моя кровь с привкусом Духа и съеденного мяса его матери, успокаивала его.

Он пил жадно, после чего сразу засыпал безмятежным сном у меня на коленях.

За месяц малыш изменился до неузнаваемости. Размером вымахал уже с крупную дворовую собаку, его черная как смоль шерсть лоснилась здоровым блеском, лапы окрепли, стали мощными. Глаза, были ясными, ярко-янтарными, почти золотыми и смотрели на меня теперь не слепо, а с умной, изучающей, не по-щенячьи внимательной сосредоточенностью.

Он уверенно ходил по логову, обнюхивал каждый камень, каждую щель, даже пытался грызть и таскать старые, обглоданные кости. Во рту у него была уже дюжина острых как кинжалы, белых зубов — вполне достаточно, чтобы рвать сырое мясо, а не сосать кровь.

С учетом того, что без мяса Зверя я вряд ли смогу также быстро восстанавливать кровь, на этом стоило подвести черту. Хватит кормить его собой. Как только мы уйдем отсюда, выйдем в мир — начнем охотиться. Вместе.

Я подошел к останкам волчицы в последний раз. Не сказал ничего вслух. Бесполезные слова застряли где-то в горле. Просто постоял там, думая о чем-то важном. Потом развернулся и сделал шаг прочь от логова.

— Пошли, — тихо, но четко сказал я в полутьму не оборачиваясь.

Волчонок выбрался наружу, но