Пламенев. Книга 2 - Сергей Витальевич Карелин

Мильск. Ближайший город, до которого от деревни несколько часов пути на телеге. Оттуда пришли красные мундиры и Топтыгины. Туда же теперь отправили Федю и Фаю.

Это был эпицентр опасности. Меня там могли узнать. Даже с новой, состаренной внешностью и пепельными волосами.

Кто-то из мундиров, видевший меня мельком во время погони или на площади. Или, что в разы хуже, Федя. Или Ваня, внук старосты, который учился там же в академии.

Попасться на глаза любому из них — значит подписать себе и, по цепочке, волчонку смертный приговор. Быстрый или медленный, но неминуемый.

Безопаснее, с точки зрения выживаемости, было бы уйти в Таранск. Следующий большой город, в дне пути. Там клан Топтыгиных, скорее всего, не имеет такого безраздельного влияния. Там можно затеряться в толпе, найти черную работу, начать с нуля. Выжить.

Но в Мильске был детдом. Тот самый, откуда меня забрала тетя Катя. Вернее, тот, где хранились архивы седьмого детдома.

Только там могли сохраниться хоть какие-то записи. Имя того пожилого мужчины, который принес меня. Возможно, даже сведения о родителях, если он их оставил.

Ключ к моему прошлому, к пониманию того, кто я, откуда взялся этот проклятый, забытый путь Практика и почему за мной и такими, как Михаил, охотились. Без этой информации я бы шел в будущее абсолютно слепым, натыкаясь на врагов, чьих мотивов даже не понимал.

Я сидел в прохладной темноте логова, спина привычно упиралась в земляную стену, волчонок посапывал у меня на коленях, а его теплый бок поднимался и опускался.

Идти в Таранск — безопаснее, но тупик. Жизнь в тени, вечный страх, ноль ответов. Идти в Мильск — рискованно, но есть шанс получить ответы.

В конце концов ответ появился сам собой. Страх был, да. Острый, знакомый с детства, холодный ком в животе. Но теперь это не парализующий ужас, а просто один из многих факторов, которые нужно учесть и обойти. Правда была для меня куда важнее безопасности.

Хорошо. Значит, Мильск. Найду этот детдом. Узнаю, где он был, куда переехал, что осталось от записей. Выясню все, что смогу. А потом… потом уйду. Быстро и тихо, как призрак.

Риск был. Но этот риск я был готов принять.

* * *

Волчица была не чета тому первому волку из Берлоги или барсуку. Ее мясо, даже спустя дни не испортилось, а будто законсервировалось собственной мощью.

Есть его было… тяжело. Не физически — челюсти справлялись. Душевно. Каждый раз, отрезая очередную полосу от того, что когда-то было живым, мыслящим существом, спасшим меня ценой своей жизни, я боролся с внезапно подкатывающим комком в горле.

Но отказываться от такого ресурса было бы высшей степенью глупости, граничащей с сознательным самоубийством. Мне нужно было растить силу. Мне нужно было кормить ее детеныша. Мне нужно было выжить и не дать умереть ему.

Все.

Сентиментальность здесь — непозволительная, смертельная роскошь. Так что я жевал, сглатывая слюну, заставлял горло проталкивать куски и затем концентрировался на том, чтобы тело усвоило эту силу.

Тем не менее даже у такой силы был свой срок годности.

Белого пламени, чтобы очистить мясо, как это делал Михаил, у меня не было. Искорка внутри спала, и я не знал, как ее разбудить. Оставался один путь — опередить гниение.

Есть быстрее, чем порча успеет одержать верх. Я вогнал себя в режим, который даже циклами назвать сложно. Это была непрерывная, монотонная работа, как движение мельничного колеса: отрезать кусок, проглотить не жуя дольше необходимого, встать в позу, провести Дух по привычному уже маршруту, почувствовать, как жар Крови разгоняется по венам, сжигая усталость и тонкой пленкой покрывая внутренности, снова отрезать кусок.

Сон почти исчез: тело, накачанное Духом и тяжелой пищей, требовало его все меньше. Я дремал урывками, одним ухом прислушиваясь к ночным звукам леса — к шелесту листьев, к далекому уханью филина. Но в основном — только практика и еда. Еда и практика.

Как только я вернулся к пику своей физической формы, прогресс ускорился в разы. Переход к седьмой позе я отточил за два дня. Восьмая поза, завершающая второй микроцикл из четырех, потребовала еще пяти дней непрерывных усилий.

Когда я наконец встал в нее устойчиво, без дрожи в коленях, тепло, идущее от крови, усилилось кратно. Из согревающего, рассеянного потока оно превратилось в почти осязаемое, плотное ощущение, как будто под кожу залили густой теплый воск.

Мышцы, погруженные в эту патоку, стали со временем более упругими, как туго натянутые сыромятные ремни, кости отзывались тихим звоном — прочные, будто отлитые из бронзы. Сила росла не взрывными, опасными скачками, а постоянным, неуклонным приливом, как поднимающаяся вода в полноводной реке.

Девятая поза, открывающая третий набор из четырех, далась за следующие пять дней. Десятая — за десять. Каждый новый шаг вперед требовал больше энергии, больше концентрации, но и отдавал с лихвой.

Я не просто механически повторял движения из книжечки — я чувствовал кожей, как с каждым завершенным циклом моя кровь, насыщенная Духом, становится тяжелее, плотнее. Она качалась по жилам с могучей, медленной силой, разнося не просто энергию, а какую-то новую, глубинную выносливость в каждую клетку, в каждый сустав.

Прошло двенадцать дней после того, как я устойчиво освоил десятую позу. С момента смерти волчицы — почти ровно месяц. И я не мог больше игнорировать то, что чуял нос и чувствовал желудок.

Запах в ближайших к логову окрестностях изменился. К привычным, почти родным запахам сырой земли, влажного мха и звериного духа добавился новый — сладковатый, тяжелый, въедливый. Он висел в воздухе несмываемым пятном. Запах тления.

Он шел от останков волчицы, от того, что я не успел или не смог съесть. Мясо, даже пронизанное могучей силой Духа, не могло сопротивляться гниению вечно.

Пока мой желудок, укрепленный и измененный, справлялся, перемалывая и это. Но с каждым днем привкус становился сильнее, а после еды по телу разливалась слабость и подкатывала легкая тошнота вместо привычного прилива тепла.

Тело начало подавать сигналы тревоги, бунтовать против этой испорченной пищи. И я решил прислушаться к нему. Но оставались два органа, самые важные, самые насыщенные, которые я, следуя старому уроку, оставил напоследок, аккуратно отделив и завернув в чистую кожу.

Сердце и мозг. Они лежали теперь отдельно на большом, плоском камне — слегка подсохшие, сморщенные, но еще не тронутые разложением. Их собственная мощь, куда бо́льшая, чем у обычной плоти, держала гниль на расстоянии.

Я взял сердце. Оно