Пламенев. Книга 2 - Сергей Витальевич Карелин

новый отряд. Человек десять. Во главе… человек в такой же красной форме с медведем, как у убитого главного. Но моложе того первого. Лет тридцати, не больше. Он представился тоже Топтыгиным. Дмитрий, сказал. Дмитрий Топтыгин.

Замена убитому мной Топтыгину нашлась мгновенно. Даже как-то немного обидно стало.

— Он построил всех на площади и сообщил, — Фая говорила теперь монотонно, как заученный урок, — что ты, Сашка, погиб при попытке сопротивления и бегства. Потом, до самого вечера, под его началом нас опрашивали. По одному. Отводили в дом старосты и задавали вопросы. О тебе. О том, когда ты стал странно сильным. О человеке из звезды. Видели ли мы что-нибудь еще. Никто ничего не знал. Мама… она говорила только, что ты вдруг стал много есть и работать быстрее. Больше ничего.

На какое-то время повисло молчание.

— В конце концов, — она махнула рукой в сторону окна, за которым лежала спящая деревня, — он скомандовал своим собираться и уходить. Никого дополнительно не наказали.

Посмотрела на свой раскрытый чемодан в углу, потом на пустую, неубранную кровать брата. В ее глазах на секунду мелькнуло что-то острое и колючее, но тут же погасло.

— Федю… этот новый Топтыгин, забрал с собой. Сразу после опросов. Сказал маме и папе, что ему полагается награда. За помощь в раскрытии деятельности предателя Империи. За верность. А меня… он перед уходом подозвал. Сказал, что изучил мое дело. Что достижение Духовных Вен в моем возрасте — перспективно. Пообещал дать рекомендацию в академию своего клана в городе. Сказал собирать вещи, что через несколько дней приедет повозка. Вот я и собираю.

Я слушал и складывал факты в голове. Мундир видел, как волчица уносила мое тело. Для него, видимо, это выглядело как конец истории: Зверь тащит добычу в логово. Первый Топтыгин мертв. Тот маг, что дрался с Михаилом в небе, — тоже. Угрозы насчет семьи были их личной инициативой, крюком, чтобы зацепить и вытащить меня.

Новый командир, этот Дмитрий, пришел уже на пепелище, когда дело было формально закрыто. Портить отношения с деревней сейчас, когда главная цель — я — числился мертвой, уже не было смысла.

Особенно когда здесь была Фая — дарование, которое можно прибрать к рукам для своего клана. И Федя — полезный дурак, уже совершивший «подвиг» доноса.

Убить или серьезно наказать их семью — значит, навсегда отпугнуть других одаренных и потенциальных стукачей. Нет, куда логичнее было сделать вид, что все в порядке, забрать ценных подростков и уйти, сохранив лицо и влияние.

— А тетя Катя? — спросил я, глядя в черный квадрат окна. — Как она сейчас?

Фая вздохнула, потерла переносицу двумя пальцами.

— С ней все в порядке. Поправляется. Целитель говорит, рукой полноценно пользоваться уже не сможет — ожог глубокий, задело сухожилия. Но жива. Сейчас ее больше всего волнует не это.

Она сделала короткую, резкую паузу, ее взгляд скользнул к темному силуэту чемодана.

— Федю забрали. Меня забирают. Ты… умер. За хозяйством и участком будет некому ухаживать. Вот о чем она думает сейчас. Говорит, может, наймет кого из соседских подростков, но им надо будет платить, чего ей очень не хочется.

— Она… — Я сглотнул, почувствовав, что голос может дрогнуть, и заставил его звучать ровно: — Она что-нибудь говорила? Про меня?

Фая посмотрела прямо на меня. Ее лицо в полосе лунного света было незнакомым — не холодным, а серьезным до боли и очень-очень усталым.

— После того как Дмитрий объявил о твоей гибели на площади, она не заплакала сразу. Стояла как истукан. Потом, когда всех отпустили по домам, она зашла в дом, закрылась в их комнате и… выла. Буквально. Я слышала сквозь стену. И дня два еще ходила как тень, ничего не делала. Сейчас вроде взяла себя в руки, но… по ночам слышу — всхлипывает во сне. Иногда четко выговаривает твое имя. Потом стонет и затихает.

От этих слов в груди стало горячо и тесно, будто натянули туго веревку. Я потупил взгляд, разглядывая трещины на половице у своих босых ног.

Внутри что-то екнуло. Не боль, а странное сжатие где-то под ребрами, смесь вины и какой-то горькой, нелепой неловкости. Я все еще думал о ней как о той самой тете Кате, которая орала и замахивалась. А она, похоже, правда беспокоилась обо мне и даже, возможно, любила. Как могла.

— Но ты не должен ей показываться, — продолжила Фая, и ее голос стал твердым, почти жестким, каким он бывал, когда она отчитывала Федю за особо глупую выходку. — И никогда, слышишь, никогда не сообщай ей, что ты жив.

Я поднял на нее глаза, слыша в ее тоне не только предостережение, но и что-то еще.

— Почему?

— Потому что если она узнает, то не сможет этого скрыть. Она не умеет лгать. Не умеет играть. Даже если попытается, рано или поздно кому-нибудь проговорится. И если этот «кто-нибудь» доложит, тогда за нами придут снова, но на этот раз не ограничатся ожогом. Они убьют ее. И отца. Чтобы быть уверенными на все сто. А потом найдут и тебя. Лучше пусть думает, что ты мертв. Для нее… для всех здесь так безопаснее. И для тебя тоже.

Поморщился, почувствовав, как на дне сознания шевелятся старые обиды: будто приподняли камень, и оттуда потянуло затхлым запахом прошлого.

— С каких это пор тебя стала заботить моя судьба?

В моем голосе звучало не столько раздражение, сколько усталое, глубокое недоумение. Как будто я пытался сложить два и два, а получал пять.

Фая замолчала. Надолго. Так долго, что подумалось, не проигнорирует ли она вопрос, не сочтет ли его риторическим.

— С того дня, когда ты попытался ударить Федю на плацу. Того самого первого раза. До падения звезды.

Я не стал перебивать, не стал подгонять. Просто ждал, стоя неподвижно в середине комнаты.

— У меня всегда был талант к Сбору, — начала она шепотом, будто признаваясь в чем-то постыдном или очень личном. — Но никаких… больших амбиций. Никогда. Я тренировалась потому, что мне нравилось само чувство — как Дух течет внутри. И чтобы в случае чего уметь постоять за себя. Не больше. Мечтала… — короткая пауза, — мечтала остаться здесь. Перенять лавку у отца. Спокойно жить до старости в знакомом месте. Поэтому на том празднике, в честь Вен, я была не в своей тарелке. От того, что моя тихая, маленькая мечта разбилась об ожидания родителей. Об ожидания всей деревни, которая уже видит во мне будущую гордость и свою выгоду.

Она сжала пальцы на коленях, костяшки