Пламенев. Книга 2 - Сергей Витальевич Карелин

Они были сделаны из темного, почти черного дуба и тусклого металла, и от них исходила легкая, но отчетливая вибрация в воздухе — знакомое, щекочущее нутро ощущение энергии. Дух.

Я завороженно смотрел, как одна такая машина, груженная бочками, медленно ползла мимо. Мужик, сидевший на высоком сиденье спереди, в кожаном фартуке и кепке, лишь изредка дотрагивался до рычагов по бокам, нажимал ногой на что-то у своего сиденья, и повозка послушно, с легким шипением, реагировала.

Лавки. Их было несчетное количество — в центральном районе на первых этажах почти каждого дома. Не просто прилавок у окна, а настоящие магазинчики с распахнутыми настежь дверями и выставленными на витрины товарами.

Здесь продавали все: от грубых гвоздей и кос до ярких тканей и странных, блестящих безделушек, назначения которых я не понимал — то ли для украшения, то ли для каких-то городских ритуалов.

Я глазел, забыв об осторожности: на груду медных чайников, сверкавших на солнце, на висящие связки сабель и ножей с узорчатыми рукоятями, на стопки потрепанных книг за пыльным стеклом, на связки сушеных трав и склянки с разноцветными жидкостями в окне знахаря.

И люди… Их было не просто много. Они текли сплошным разноцветным, галдящим потоком, заполняя пространство между домами до краев. Мужики в потертых кожаных фартуках с топорами или молотками за поясом. Женщины с огромными корзинами, прижатыми к бедрам.

Крикливые разносчики, с деревянными ящиками на ремнях через плечо, выкрикивали: «Пирожки горячие! С мясом, с капустой!», «Иголки, нитки, булавки!», «Мыло душистое, по копейке брусок!».

Дети — целые стайки грязных, оборванных мальчишек и девчонок — носились между ног взрослых, играя в чехарду или таская что-то съестное с прилавков, когда торговец отворачивался.

Все куда-то спешили, толкались локтями, кричали через улицу знакомым. Не было того размеренного ритма деревенского дня: подъем, работа, обед, работа, ужин, сон.

К тому же во многих я чувствовал Дух. Слабые, но различимые излучения. Не единицы на всю деревню, как у нас, а десятки на одной улице.

Похоже, здесь магия, Сбор, была не редким даром, а в каком-то смысле обыденностью. Наверное, и про Вены тут знал каждый первый, пусть и достичь этого уровня все еще могли очень немногие. От этого открытия стало одновременно и горько, и завидно, и как-то не по себе.

Я бродил часами без цели, просто впитывая все это, пока ноги не начали ныть от непривычно твердого камня под тонкими подошвами. Улицы, по которым я теперь шел, постепенно становились шире, булыжник уступал место более аккуратной мелкой брусчатке.

Дома — богаче: с резными наличниками на окнах, с коваными решетками и дверями из темного дерева с бронзовыми молотками. Толпа поредела, сменившись более размеренными, лучше одетыми горожанами — мужчинами в кафтанах, женщинами в длинных, шуршащих платьях. Все они смотрели перед собой с важным видом и не кричали.

И тогда, свернув за угол, я вышел на огромную площадь, вымощенную уже не булыжником, а гладкими, отполированными временем и ногами серыми каменными плитами.

В центре, в окружении низких перил, журчал фонтан — каменная чаша, из которой вверх била струя воды, а у подножья сидели каменные же лягушки и птицы. Вокруг неспешно прогуливались парочки, играли чистые, хорошо одетые дети под присмотром нянек.

А на дальнем, противоположном конце площади, за высоким ажурным и одновременно грозным чугунным забором с острыми как копья пиками наверху, возвышалось поместье.

Из темно-красного, почти бордового кирпича, с узкими башенками по углам, со стрельчатыми окнами, в которых стекла отсвечивали холодным блеском, и с длинными балконами, опоясанными той же кованой вязью.

Над огромными, кованными из целых полос металла воротами, в которые могла бы въехать запросто целая телега, красовался герб — огромный медведь, вставший на дыбы. Из раскрытой пасти зверя вырывалось пламя.

Топтыгины. Это должен быть их дом. Обитель тех, кто убил Звездного, кто охотился за мной в лесу. От одного взгляда на это подавляющее своим могуществом здание по спине пробежал табун мурашек.

Все веселье, все восхищение городом, вся ошеломленность новизной мгновенно испарились. Я резко развернулся, не глядя больше на ворота с этим железным хищником, и пошагал обратно — в лабиринт узких шумных улочек, где мог затеряться.

Глава 12

Желудок скрутило знакомой, острой судорогой голода. Солнце уже клонилось к самым крышам, отбрасывая длинные, уродливые тени, а я с утра ничего не ел. Запахи, которые раньше казались просто частью городской какофонии, теперь выделялись четко и дразняще,

Я остановился у одной из открытых лавочек, где продавец, краснолицый от жара, выкладывал на деревянный, заляпанный жиром прилавок дымящиеся румяные пирожки. Цена была выжжена на грубой деревянной табличке, прибитой к притолоке: «Пирог с мясом — 25 коп.».

Я сунул руку за пазуху. Не вынимая, потрогал пальцами оставшиеся в кошельке монеты, пересчитал их мысленно. Девять с полтиной. Если тратить по двадцать-тридцать копеек на каждую еду, дважды в день, этих денег не хватит даже на пару недель.

А ведь нужно еще было где-то спать. Под крышей. Где-то жить, пока буду искать этот чертов детдом.

Идти в центр, где цены кусались, а люди смотрели свысока, смысла не было. Я свернул с широкой, относительно опрятной улицы и углубился в вязь переулков.

Дома здесь были ниже, почерневшие от времени и копоти, с покосившимися ставнями и трещинами в штукатурке. Мостовая под ногами сменилась утрамбованной, липкой от какой-то жижи землей, перемешанной с гниющим мусором, огрызками и рыбьей чешуей.

Это был другой город: изнанка, город тех, кто обслуживал первый — парадный, кто мыл его полы, чистил его сточные канавы и таскал его товары.

Я начал обходить заведения, где могла бы быть работа, и где простой парень с сильными руками мог быть нужен. Первой стала харчевня с выцветшей, почти бесцветной вывеской «Едальня».

Толкнул низкую дверь и вошел. На меня сразу уставились несколько взглядов — не любопытных, а устало-равнодушных. За стойкой, заставленной бочонками, стоял толстый лысый мужик в грязном фартуке.

— Чего? — буркнул он, не отрываясь от нарезки черного хлеба.

— Ищу работу, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно. — Могу что угодно. Помыть полы, потаскать бочки, вынести помои. В обмен на ужин.

Мужик фыркнул, ткнув ножом в сторону двери.

— Попрошаек и так каждый день десяток штук заходит. Кормить каждого бродягу — себя не уважать. Пошел вон, не мешай народу кушать.

Я вышел, не споря. Второе место было похожим — небольшой, темный трактир