Растительное мышление. Философия вегетативной жизни - Майкл Мардер

бытие плода, – заявляет он, – способом бытия своего еще-не (незрелости) формально и сходится с присутствием в том, что последнее тоже в еще уточнимом смысле всегда уже есть свое еще-не, то это всё-таки не может значить, что зрелость как „конец“ и смерть как „конец“ совпадают в онтологической структуре конца. Со зрелостью плод вполне закончен [Mit der Reife vollendet sich die Frucht]. Есть ли однако смерть, к которой идет присутствие, законченность в этом смысле? ⟨…⟩ Чаще оно кончается в незавершенности»[147].

Обратим внимание на плотную текстуру этого отрывка. Как «специфическое бытие плода», созревание насквозь темпорально, и это подтверждает нашу первоначальную догадку о том, что смысл растительного бытия есть время. Суть «формального сходства» между Dasein и плодом заключается в том, что в любой конкретный момент ни то, ни другое сущее не совпадает полностью с собой, «всегда уже есть свое еще-не», не является тем, что оно есть. Для растения и для Dasein, таким образом, смысл бытия подразумевает время или, точнее, будущностную модальность времени (еще-не), которая пребывает в каждом настоящем мгновении, смещая его самоприсутствие. Темпоральные онтологии Dasein и растения зависят от их роста и хода жизни, на что должна обращать внимание всякая интерпретация их бытия.

Только в случае более тщательного рассмотрения смысла будущности герменевтика Dasein отклоняется от герменевтики вегетативной жизни. Растение приходит к своему концу так, что вполне заканчивается, его telos завершается без остатка в зрелости, и в этом оно ничуть не отличается от всех прочих вещей природы, phusis, чья телеология истолковывается исходя из плодовитости растений, phuta. Человек же, напротив, достигает часа своей смерти в радикальной незавершенности, отмеченной неисчерпаемостью конкретных возможностей существования, всё еще остающихся перед ним. Другими словами, экзистенциальная темпоральность с ее приоритетом возможности над действительностью и эффективной отменой аристотелевской философии времени – это всего лишь исключение, подтверждающее общее правило и оставляющее неизменными эссенциальные темпоральности нечеловеческих существ. Хотя бытие плода нельзя полностью объяснить в терминах неэкзистенциальных категорий «наличного» и «подручного», Хайдеггер молча признаёт, что телеологическая схема времени как несубстанциального перехода от потенциального к актуальному хорошо работает для всего, кроме человеческого существования. Его рассуждения о созревающем плоде подкрепляют эту схему с ее приверженностью предопределенной потенциальности категориальных сущностей, которую следует строго отличать от открытых возможностей экзистенции. Предельный смысл человеческой онтологии вытекает не из нашей жизни, а из нашего отношения к собственной смерти; у растения же такого отношения нет, и поэтому его темпоральность полностью подчинена порядку жизни.

Эти высказывания, обычно упускаемые из виду в критических интерпретациях «Бытия и времени», указывают на хайдеггеровскую подспудную концептуализацию вегетативной темпоральности, негативно очерчивающую – охватывая всё, что не проходит под рубрикой экзистенции, – центральную тему книги, то есть идею о том, что смысл бытия Dasein есть «экстатичная временность». Будущность плода, специфический смысл его завершения, определяет смысл его существования, а также его отличие от человека, который умирает незавершенным. Но не совершает ли Хайдеггер серьезную методологическую ошибку, допуская, что телеология созревания свойственна бытию плода и, более того, что это бытие, в его темпоральном развитии, может быть истолковано с точки зрения растительной собственности или свойственности? «[Плод] сам доводит себя до зрелости, – отмечает он, – и такая самодоводка характеризует его бытие как плода. Никакое мыслимое привнесение не может устранить незрелость плода, не иди это сущее само от себя к зрелости»[148]. Менее осторожный, чем Гегель, Хайдеггер не задается вопросом о смысле этой вегетативной самости, которая «доводит себя до зрелости». Если самость растения, лишенная интериорности, есть другое – свет, или стихии, или опять-таки среда, от которой оно никогда полностью не отделено, – то его время тоже ему не принадлежит, а является производным от другого. Плод не «идет сам от себя к зрелости», напротив, он обязан своим созреванием лучам солнца, минералам и влаге, получаемым из земли, не говоря уже об искусственных агентах созревания, таких как этилен, используемых для выведения растительного сущего из состояния незрелости. Смысл времени растения есть время другого, вне зависимости от того, является ли этот «другой» частью органического мира или синтетически произведенной химической смесью, относится ли он к темпоральности природы или культуры.

Исторические факторы также влияют на вегетативную темпоральность. В свете последних достижений биотехнологии можно ускорить и, если необходимо, замедлить созревание плодов – с помощью газа 1-метилциклопропена или путем инжиниринга определенных генов, таких как LOV1, которые контролируют время цветения, – и таким образом согласовать время растений с временем агрокапиталистических процессов производства и распределения. Возделывание земли, конечно, всегда ставило аграриев в положение «ваятелей времени», sculpteurs de temps, питающих и направляющих потенциальности растений[149]. Но если такое «ваяние» всё еще предполагало терпеливое ожидание урожая, – который, прежде всего, раскрывал устройство темпоральности, характерное для тех, кто его ждал, – то современные биотехнологии, похоже, разрубили гордиев узел такого опыта времени, когда посев, прорастание, созревание и жатва переживаются в качестве темпоральной задержки. И тем самым эти технологии без раздумий разрушили гибридную реляционную онтологию человека и растения.

Следуя классическому марксистскому анализу, можно сказать, что биотехнологические манипуляции свидетельствуют о внешнем навязывании природе товарной формы в процессе, которому удается сломить и преодолеть упрямое сопротивление потребительной стоимости, запертой в плоде, или, точнее, сопротивление независимой темпоральности самой «природы». Настоящее исследование вегетативной гетеротемпоральности, напротив, приводит нас к выводу, что агрокапиталистические технологии не навязывают себя извне, а внутренне замещают растительные потенциальности, искажая их так, чтобы они подчинялись требованиям экономического процесса производства.

Благодаря тому, что бытие и время растения следует искать в том, чем оно не является (то есть в его другом), его потенциальности остаются свободными для бесконечного присвоения кем-либо или чем-либо. Коммодификация времени растения, почти сводящая к нулю ожидание его созревания, паразитически эксплуатирует гетерономию вегетативной темпоральности, когда товарная логика превращается в другое самого этого растения и в конечном счете в источник его смысла. В онтологическом плане то, что позволяет нам захватывать потенциальности плода, есть понимание – неважно, сознательное или нет – того, что растение никогда автономно не присваивает свое время и себя само. Замещая другого, в котором бытие растения завершается без рефлексивного возвращения к себе, капитал затмевает солнце и силу питательных веществ, содержащихся в земле.

Теплица, вероятно, является менее драматичным примером человеческого господства над временем растений, нашего успеха в манипулировании самим их бытием путем изменения средовых условий, ответственных за процесс плодоношения. В любом случае технокультурные и экономические феномены не отрицают предсуществующее «естественное» состояние, а встают на место «другого» растений, безразлично занимаемое любой силой, воздействующей на вегетативное бытие и таким образом формирующей онтофитологию. Плодоношение и созревание