Голливуд на страже Гитлера - Бен Урванд

Первая кризисная ситуация в отношениях кинокомпаний с нацистами обернулась сотрудничеством: студии коллективно бойкотировали антинацистский фильм «Бешеный пес Европы», чтобы сохранить свой бизнес в Германии. Следующий этап этого процесса был уже более сложным. «Дом Ротшильдов» стал единственным голливудским фильмом тех лет, который затрагивал тему преследования евреев. Некоторые из его образов, однако, оказались настолько совместимыми с идеологией нацистов, что те включили их в собственный пропагандистский фильм, самый радикальный из когда-либо снятых. Антидиффамационная лига, запретившая съемки фильма «Бешеный пес Европы», поступила тогда неразумно, но уже несколько месяцев спустя она стала действовать более дальновидно, раскритиковав «Дом Ротшильдов». Несмотря на двусмысленность этой картины, результат все же оказался однозначно пагубным: фильм не только стал частью нацистской пропаганды, но и привел к исчезновению евреев с киноэкранов Америки.

С тех пор в голливудских фильмах не было ни евреев, ни нацистов. Последние появятся в американском кино лишь тогда, когда «фабрика грез» разорвет все деловые связи с Германией. Что же касается евреев, то их возвращение на экраны будет не таким простым.

Тем временем деловые отношения между Голливудом и нацистами продолжались. С 1933 по 1940 год немецкие цензоры просмотрели более четырехсот американских фильмов, и нужно было распределить их по категориям. В итоге были приняты те же самые категории, которые уже определил Гитлер: «хорошие», «плохие» и «выключенные».

III. «Хороший»

Вот фильм, который немцы признали приемлемым[361].

Заседание рейхстага 23 марта 1933 года началось достаточно спокойно. Около 14:00 представители германского народа – нацисты, немецкие националисты, социал-демократы и депутаты от партии Центра – вошли в «Кролль-оперу», где временно размещался парламент – его официальное здание недавно сгорело. Ответственность за пожар возлагали на коммунистов, поэтому некоторые из них были арестованы, но другие успели скрыться. Снаружи здание оперы охраняли отряды эсэсовцев – для них это было первое задание в новом официальном статусе; внутри стояли длинные ряды «коричневорубашечников». За сценой висел огромный флаг со свастикой[362].

После краткого вступления председателя рейхстага Германа Геринга Гитлер поднялся, чтобы произнести свою первую парламентскую речь. Он начал в обычной манере, описывая несчастья и отчаяние, в которые впала Германия. Затем он заявил, что его правление принесет «всеобщее нравственное обновление», поддерживаемое образованием, средствами массовой информации и искусством. Проблема безработицы будет решена с помощью создания новых рабочих мест, а численность армии останется неизменной при условии, что остальной мир согласится на радикальное разоружение. Участие рейхстага в этих мероприятиях, однако, противоречило бы духу национальной революции. В столь кризисной ситуации каждый вопрос требует твердого решения. Поэтому Гитлер предложил принять закон о чрезвычайных полномочиях, передающий всю власть его администрации. Это будет временная мера, не угрожающая существованию рейхстага. Когда он покидал сцену под бурные аплодисменты, большинство депутатов встали и запели «Deutschland Über Alles», после чего был объявлен трехчасовой перерыв[363].

Хотя нацисты и их партнеры по коалиции победили на выборах 5 марта, для принятия закона о чрезвычайных полномочиях им требовалось большинство в две трети голосов. Поскольку коммунисты отсутствовали, они могли получить это большинство, заручившись поддержкой партии Центра. Гитлер дал различные заверения лидеру партии, прелату Людвигу Каасу, и теперь на закрытом заседании Каас утверждал, что Германия находится в величайшей опасности. Речь шла о перспективе гражданской войны в том случае, если эта мера не будет принята. Тем временем охранники снаружи кричали: «Закон о полномочиях – или будет ад!» В конце концов все депутаты от партии Центра согласились поддержать позицию Кааса[364].

По окончании перерыва рейхстаг собрался вновь, и слово взял Отто Вельс, председатель фракции социал-демократов. На мгновение в зале воцарилась тишина, были слышны лишь приглушенные голоса эсэсовцев. Затем Вельс, у которого была капсула с цианидом на случай ареста, объяснил, почему его партия не будет поддерживать закон о чрезвычайных полномочиях. Он заявил, что нацисты и их союзники-националисты победили на выборах, и поэтому у них была возможность управлять страной конституционным путем. Даже не возможность, а обязанность. Для благополучия Германского рейха следовало сохранить свободу критики, и она не должна подавляться[365]. Он закончил выступление трогательным обращением к будущим поколениям: «В этот исторический час мы, немецкие социал-демократы, торжественно заявляем о своей верности основным принципам гуманности и справедливости, свободы и социализма. Никакой закон не дает вам права уничтожать идеи, которые вечны и нерушимы… Мы приветствуем гонимых и угнетенных. Их стойкость и преданность заслуживают восхищения. Мужество их убеждений, их непоколебимая уверенность гарантируют светлое будущее»[366].

Нацисты в зале ответили смехом[367]. В этот момент на трибуну выбежал Гитлер, который указал на Вельса и крикнул: «Приходите вы поздно, но все-таки пришли! Красивые идеи, которые вы только что провозгласили здесь, господин депутат, вошли в мировую историю с небольшим опозданием»[368]. Затем, придя в еще большую ярость, он продолжил:

«Вы говорите о гонениях. Думаю, лишь немногим из нас удалось избежать ваших тюрем… Вы, кажется, совсем забыли, что годами с нас срывали рубашки, потому что вам не нравился их цвет… Мы переросли ваши гонения!

Кроме того, вы говорите, что критика полезна. Разумеется, мы примем ее от тех, кто любит Германию; но те, кто поклоняется Интернационалу, не могут критиковать нас. И здесь понимание приходит к вам очень поздно, господин депутат. Вы должны были понять полезность критики еще в то время, когда мы были в оппозиции… В те дни нашу прессу запрещали, запрещали и опять запрещали. Запрещали наши собрания, запрещали нам говорить, запрещали мне говорить – и так много лет подряд… А теперь вы заявляете: критика полезна!»

Речь была прервана протестующими криками социал-демократов. Геринг позвонил в колокольчик и сказал: «Прекратите нести чушь и послушайте». Гитлер продолжил с того места, на котором остановился:

«Вы говорите: “Теперь они хотят отстранить рейхстаг, чтобы продолжить революцию”. Господа, если бы это было нашей целью, нам бы не понадобилось… вносить этот законопроект. Ей-богу, у нас хватило бы смелости поступить с вами по-другому!

Вы также утверждаете, что даже мы не можем упразднить социал-демократию, потому что именно она сделала эти места доступными для народа, для рабочих мужчин и женщин, а не только для баронов и графов. Со всем этим, господин депутат, вы пришли слишком поздно…

Отныне мы, национал-социалисты, сделаем так, что немецкий рабочий сможет добиться того, чего он вправе требовать и на чем настаивать. Мы, национал-социалисты, будем его заступниками. Вы, господа, больше не нужны!»[369]

В заключение Гитлер заявил,