Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945 - Георгий Иванович Лебедев

От убитых коров, хорошо сохранившихся на холоде, Шакир в изобилии добывал мясо, притом филейное, околопочечный жир, о котором я до сих пор не имел представления, ноги, головы животных. На брошенных огородах стали добывать лук, петрушку, чеснок.

С тех пор у нас во дворе ежедневно дымил котёл, в котором варился наваристый, жирный, питательный суп с крупой, картошкой, луком, петрушкой, лавровым листом и перчиком. А иногда из ягод рябины и калины, пареных в чугуне, делали нечто вроде компота. С прибавкой сахара получалось довольно приятное и полезное блюдо.

Раненые, получая теперь вдобавок к хлебу тарелку шакировского супа, кусочек мяса, иногда ещё студень и компот, быстрее поправлялись, думаю, что не столько от моего лечения, сколько от усиленного и здорового питания, и чаще неохотно покидали нашу обитель после выздоровления. А держать их мы не могли.

Тяжелораненых, нуждающихся в оперативном вмешательстве, я отвозил в Иванниково, где был медицинский персонал и примитивно оборудованная перевязочная, – о чём я узнал от случайно встреченного мной в Долине смерти товарища из Иванникова.

У нас сложилась, в общем, довольно сносная жизнь. Во всяком случае, питались хорошо за счёт трофеев. Жили дружно. В будущее, ни в далёкое, ни даже в завтрашний день, старались не заглядывать пока, так как оно формировалось не нами.

Что нас ждёт на временно оккупированной территории – мы ничего не знали. И помощи ниоткуда не ждали. Жили, как подёнки, одним днём. Надеялись только на самих себя, на коллективную жизнь. Но вдруг нашему мирному житью пришёл конец. Неожиданный, жестокий.

Над нами сгущаются грозовые тучи

Размеренная наша жизнь, вошедшая в определённую колею, вдруг, когда мы этого меньше всего ждали, была нарушена.

В нашу хату ворвались четверо мужчин, трое вооружённых автоматами немецкого образца, четвёртый – безоружный.

– Кто у вас старший? – обратился ко мне безоружный на чистом русском языке.

– Я, – отвечаю. – Кто вы такие?

Между тем все трое вооружённых держали автоматы наготове. Безоружный оказался переводчиком, вооружённые – немецкие захватчики.

Последовало короткое объяснение, что мы собой представляем, имеется ли у нас оружие, есть ли заразные больные, и прочее… Я недоумеваю: почему незваные гости интересуются заразными болезнями? В конце объяснения, в самом грубом тоне со стороны ворвавшихся, переводчик сообщает нам следующее приказание старшего:

– Через час в избе не должно остаться ни одного раненого. Изба должна быть освобождена от раненых, и они отведены не менее чем на 250 метров от избы. Неподвижные будут пристрелены. Изба должна быть вымыта и продезинфицирована…

Выслушав такое бесчеловечное приказание, я взмолился:

– Помилуйте, куда я размещу…

Но мне не дали договорить:

– За невыполнение приказа – расстрел на месте!

Двое вооружённых ушли, а переводчик и один вооружённый остались наблюдать за нашими действиями. Я был ошеломлён, подавлен так, что даже слёзы иссякли. Хоть бы поплакать, что ли, и слезами облегчить на время тяжёлое состояние. Но слёз не было. Стал раздумывать и успокаивать раненых, которые были в необычайном волнении, особенно же неподвижные, которым грозила почти верная смерть.

И вдруг неожиданное:

– Товарищ, не унывайте, – обратился ко мне переводчик. – Этот старший был финн. Мы пришли сюда отрядом за трофейной техникой. Командир у нас офицер, но не настоящий немец. Он добрый. Идите скорей к нему, просите, умоляйте. Он поможет…

Мелькнул луч надежды. Сразу полегчало. Есть ещё выход…

Я оставил госпиталь на попеченье Михаила Васильевича, а сам поспешил к командиру отряда, который располагался уже метрах в двухстах от нас, в большом добротном машинном сарае, стоявшем на отшибе. О существовании этого сарая я не подозревал.

Подбирая слова, я кое-как объяснил офицеру, что раненых и больных около 50 человек, что среди больных есть подозрительные на сыпной тиф, что…

– Вошь хабен зи? (вши есть? – В.Л.) – перебил меня вопросом офицер.

– О, я, – отвечаю по-немецки. – Вир хабен вошь… (У нас есть вши. – В.Л.)

– Партизаны есть?

– У нас нет.

Но офицер уже не слушал меня. Он достал из планшетки бумажку, что-то написал на ней, вручил её одному солдату, в сопровождении которого я должен вернуться к себе.

Переводчик – подневольный русский военнопленный – выслушав солдата, объяснил нам, солдат прислан для того, чтобы проверить, правильна ли моя информация, данная офицеру и, если информация подтвердится, вручит мне написанную офицером записку, которую я, как охранную грамоту, должен буду предъявить тому, который приказал мне очистить хату и который должен был вот-вот явиться.

Дай Бог здоровья переводчику, подумал я, и благополучного возвращения на Родину.

Раненые слышали наш разговор. Их лица повеселели. Они прекратили собираться и укладываться в дорогу. Ждали, что будет дальше.

А произошло вот что. Потрясающе тяжёлое, страшное, и разыгралось в самых бурных драматических темпах. Совершенно взбешённый ворвался в хату финн и, наведя на меня автомат, ревел:

– Расстреляю! …

Быстро вмешался переводчик. Заслоняя меня, он протянул записку разъярённому гитлеровцу, и тот опустил автомат. Потом резко повернулся и, подбирая повыше полы шинели, стремительно бросился к выходу, а за ним и его спутники.

– Счастье ваше, – успел мне шепнуть переводчик, – что вы даже не шелохнулись давеча. Убил бы…

Потрясённые происшедшим, мы какое-то время, точно по уговору, хранили молчание, и только к вечеру жизнь начала понемногу входить в свою обычную колею.

Пока нас не тронули. Избежали очень тяжёлых неприятностей и даже смертельной опасности. Но нам стало ясно, что мы по-настоящему существуем на птичьих правах. Любой гитлеровец может убить нас. Надо искать выхода и более прочного положения. И выход нашёлся. Случайно.

Вскоре после этого страшного происшествия к нам зашёл русский врач. Он из деревни Волково, что в 7–8 километрах от нас. Там тоже сложился лазарет, но с большим количеством и раненых русских и медицинского персонала. Врач приехал за трофеями. Познакомились. Возник вопрос об объединении. И тут же было решено, что в ближайшие дни, подготовившись, мы переберёмся в Волково.

Оказалось, что в Обухово мы прожили 28 дней, пролетевших очень незаметно среди напряжённой нервной работы. У нас осталось 32 раненых. Четверых товарищей мы похоронили. Хоронили тут же на гумне, с отдачей воинских почестей: три залпа из трёх винтовок…

Глава 4. На временно оккупированной территории

Организация Волковского военного лазарета

…Это могло произойти только в исключительных чрезвычайных обстоятельствах. Волковский лазарет, выросший впоследствии в большую организованную и слаженную военно-лечебную и хозяйственную единицу, складывался и формировался стихийно, под влиянием особых обстоятельств и событий на фронте.

В первых числах октября 1941 г., после нашего отхода с Днепра и неудачных для нас боёв вроде Обуховского, фашисты