Японское. Модернистское. Пролетарское. Искусство Японии 1920–1930-х годов в СССР - Катарина Лопаткина

предшествовали банкеты и затем торжественное вечернее заседание, на котором кроме двух руководителей выставки выступили с речами художник Ябе и наш посол товарищ Довгалевский, за недолгий срок своего пребывания в Японии успевший снискать широкую общественную популярность, между прочим, в художественных кругах, где его считают ценителем искусства. Все сколько-нибудь значительные художественные журналы посвятили выставке статьи, большой частью информационного характера, иллюстрированные воспроизведением с картин. Посещаемость выставки была значительной, так что со второй недели ежедневное закрытие выставки было перенесено с 5 часов вечера на 8.

Трудно сказать, какие именно имена и картины произвели наибольшее впечатление на японскую публику. Художественная жизнь Япония чрезвычайно многообразна; старые традиции, китайские влияния, академизм борются здесь с новейшим течением европейского натурализма, импрессионизма, футуризма, кубизма, экспрессионизма; каждая группа искала и большею частью находила художника, которого предпочитала остальным. Некоторая разочарование было только среди революционно настроенной молодежи, которая много слышала о русском революционном футуризме и кубизме, но не находила на выставке соответствующих экспонатов, так как левое русское искусство было представлена очень скупо. Об этом приходилось не раз сожалеть, ибо левая художественная молодежь Японии естественно относится наиболее сочувственно к нашей революции и ее легче всего можно было бы сплотить для борьбы за японско-советское сближение. Присутствие на выставке натуралистически-консервативных произведений отпугивало молодежь, не ослабляя вместе с тем маститого недоверия к нам старых и почтенных академиков.

Совершенно иначе отнеслась к выставке Осака. Это огромный индустриальный центр с ограниченной художественной культурой; советскую выставку ценили здесь этнографически, и работы, имевшие что-либо характерно русское, главным образом в отношении костюма или пейзажа (Кремль), производили наибольшее впечатление на осакцев. Мы ожидали в Осаке продажи наших картин, т. к. этот город был менее, чем Токио, затронут страшным апрельским финансовым кризисом, потрясшим всю Японию, но чрезвычайно высокие цены, превышавшие цены французской выставки, незадолго на нас посетившей Японию, отягощенные к тому же почти 100 % пошлиной японской таможни, пресекали все возможности продажи. Выставка в Осаке протекала тихо, без особенной рекламы и без торжеств. Наступал период дождей (нюбай), влага насыщала все и проникала всюду; трудно было ходить и дышать. Начался летний раз’езд.

Мы согласились на переезд выставки в Нагою только благодаря настоятельным просьбам местной газеты – «Нагойя-симбун», который взяла на себя целиком организацию выставки в этом стремительно растущем фабрично-портовом городе. Трудно говорить об успехе выставки в Нагойи; за пять дней ее посетило около 3000 человек, но ярлыки с обозначением авторов и названий были приклеены прямо на стекла поверх рисунков и так висели все время выставки, несмотря на мои протесты. Это обстоятельство не мешало, очевидно нагойцам оценить русское искусство.

Николай Пунин. Живопись современной Японии. 1927

Пунин Николай. Живопись современной Японии // Жизнь искусства, 1927, № 36, С. 6–7.

Художественная жизнь современной Японии чрезвычайно разнообразна. Вековые традиции, национальные и китайские, в диком своеобразии переплелись с западно-европейскими влияниями, самыми последними, самыми рискованными. Начиная от безжизненных подражаний великим мастером школы Тоса, Кано, Окло, кончая не менее мертвыми конструктивистическими построениями – все можно увидеть в Токио, переполненном художниками – чрезмерно богатыми, если им покровительствуют традиция и Академия, голодающими, если желание быть близкими искусству у них достаточно сильно.

Одна выставка сменяет другую, выставочные помещения расписаны на год вперед, как в Париже. Мне не раз приходилось видеть мольберты, расставленные на тротуаре; встречать в кафе молодых людей в платье, вымазанном масляными красками; рикси с клеймами на спине рядом с банкирами теснятся перед выставленными картинами; Академия, устроившая выставку японской официальной живописи за последние 50 лет, пропускала по своим залам более трех тысяч человек в день. И кажется, что художественная жизнь Японии полна сил и движения. Между тем над всем этим стоит зловещая звезда падения и распада великой художественной культуры… По правде сказать, японской живописи больше нет. <…>

В Академии художеств, большом европейском с «дорическим» фасадом здании, помещающемся в парке, были устроены как раз в период нашего пребывания в Токио одна за другой две выставки: Укийо-э, последней великой школы прошлого (токугавская эра XVII–XIX вв.) и периода Меджи и Тайси (начиная с семидесятых годов прошлого века до нашего десятилетия). Нет зрелища более страшного, чем этот переход от великой культуры к великому безвременную. Все погублено, все потеряно и умерщвлено! Если говорить до конца, то страшнее всего то, что видимость былого величия как бы сохранена. Те же формы картин: в виде свитков, или ширмы; та же скупая и вместе богатая техника; даже может быть, вкус тот же, сдержанный и тонкий, и тот же материал: шелк, слегка загрунтованный, или рисовая бумага, широкие, пушистые, обильно впитывающие кисти, самая лучшая тушь и покорно ложащиеся тонкие краски – все то же и вместе с тем все ни к чему. Дух смерти витал над этими картинами и над головами трех тысяч ежедневных посетителей этого ужасного кладбища; при всем при этом никто из них, переходивших из зала в зал, не чувствовал и не осознавал того, что свершилось на их глазах. Странное ослепление, но может быть благотворное, потому что, даже со стороны, – тяжело смотреть на столь ужасный конец великой славы.

Японское искусство числит в своем прошлом целый ряд эпох, в которые старые формы, обновляясь, достигали новой силы, но в каждую из эр расцвета японская живопись была цельна; только несчастный для искусства Японии период Меджи и Тайси, т. е. со времени буржуазного переворота, японская живопись стала подражать всем школам прошлого сразу, опустившись до академического эклектизма. А затем европейские влияния, бурно ворвавшиеся в художественное творчество японских мастеров, сбили древнюю живописную культуру Японии, надломив небывало крепкую традицию. Примирить западные влияния со всеми особенностями национальной манеры японцам не удалось, несмотря на их великую выдержку и великую способность ко всякого рода компромиссам. И теперь, раздираемая попытками найти новую культуру, японская живопись предстоит в своем страшном опустошении.

Кроме академизма, развернувшегося в подражание древней живописи, в Японии есть академизм европейского стиля, выросший из подражания академическим образцам Парижа, Германии и Италии. Роль этого академизма тем страннее, что он действует под лозунгом обновления старой живописной культуры и вместе с тем борется с влиянием новых и новейших западно-европейских течений.

Последние в Японии чрезвычайно сильны и многообразны. Кроме того, что японцы не без успеха подражают старым мастерам итальянского и испанского Ренессанса, все течения европейского XIX века нашли себе в японской живописи живое отражение. Японские барбизонцы, японские импрессионисты! Манэ, Монэ, Писарро, Синьяк с легкостью обнаруживаются на каждой японской выставке «европейского стиля». Странно видеть эти подражательные холсты японского импрессионизма после того, как