Впервые замужем - Павел Филиппович Нилин

– Ну, это когда… еще до укрупнения колхозов. Я в «Красном пахаре» был председателем. А потом, когда мы укрупнились, выбрали другого…

– Кого же? Интересно…

– Бертенева Якова. Ты его не знаешь…

Нонна Павловна улыбнулась.

– Если ты на войне был майором и теперь не председатель, так ваш новый председатель, наверно, полковником был?

– Нет, зачем! – засмеялся Овчинников. – Наш председатель еще молодой. Он и на войне не был. Зоотехник он. Толковый паренек…

– А ты кем теперь работаешь? – спросила она.

– Я? Я – бригадиром. Вот сейчас тебя привезу, сдам с рук на руки, и надо на поля. Вечером уж мы с тобой всласть наговоримся…

Только теперь Нонна Павловна подумала, что разговор у них идет неправильно. Надо бы раньше всего спросить про сестру Дашу. Как она?

– Ничего, – ответил он. – Живем помаленьку, работаем. Ребята выросли…

– Старшей-то, Насте, сколько? Она, пожалуй, уже невеста?

– По-нашему-то, по-деревенски, пора бы и матерью стать, – взмахнул Овчинников, привстав, стегнул жеребца.

Стегнул, похоже, сильнее, чем хотел, и натянул вожжи так крепко, что жеребец вскинул передние ноги и перешел на галоп.

Из-под колес брички вихрем полетела не только пыль, но и щебень, и крупные камни.

– Для чего такая скорость? – зажмурилась от ветра Нонна Павловна.

– Ничего. Пусть промнется, – сердито кивнул на жеребца Овчинников. – Пусть промнется, сытый, гладкий. Хорошо и поработать…

Все-таки воспоминания, должно быть, взгорячили Овчинникова. Он все привставал в бричке и, размашисто подстегивая коня, приговаривал:

– А ну, а ну, Буран! А ну!..

Только перед самым правлением колхоза Буран, как говорят шоферы, сбросил скорость. И тогда Овчинников, впервые поглядев прямо в глаза Нонне Павловне, сказал:

– Да Настя наша даже старше, чем ты была тогда. Сколько тебе было, помнишь?

– Помню, – как виноватая, ответила Нонна Павловна.

– И похожа она здорово на тебя, – продолжал прямо смотреть ей в глаза Овчинников. – На вашу, словом, самокуровскую породу похожа.

– Это не очень хорошо, – несколько смущенно проговорила Нонна Павловна. – Дочка должна походить на отца. Тогда она будет счастливая. Есть такая примета…

– Ну, это мы поглядим потом, какая она будет по примете: счастливая или несчастливая. Это будет, однако, зависеть и от нее самой, – убежденно произнес Овчинников. – А пока она походит на тебя. Вылитая. И по обоюдному согласию мы назвали ее в твою честь Настей…

Нонне Павловне было почему-то неудобно сказать Овчинникову, что ее теперь зовут не Настей, что она даже в паспорте изменила свое имя. Отчество ей в паспорте не удалось переменить, но все-таки она величает себя не Пантелеймоновной, а Павловной. Так, пожалуй, красивее. Да и когда она могла бы обо всем этом сказать ему, если б даже захотела, – он ведь за всю дорогу не спросил ее, как она живет, как чувствует себя, где работает.

После какой-то странной вспышки, после внезапной горячности, он умолк и молчал весь остаток пути.

– Ну вот, – сказал он, когда бричка остановилась у небольшого домика с высоким крыльцом, на котором – уже издали было видно – стояла женщина в малиновой кофточке.

Женщина эта проворно сбежала с крыльца и, заплакав, стала обнимать Нонну Павловну, еще не высвободившую ноги из брички.

– Настенька, родная, сестричка моя! – плакала женщина.

И не то чтобы Нонна Павловна не узнала сестру – она просто растерялась, увидев, что Даша совсем не такая, как думалось. Даша, оказывается, старенькая, и волосы с сединой, и лицо будто обгорелое, и кофточка не столько малиновая, сколько бурая, вылинявшая от стирки. Неужели нельзя было переодеться по случаю такой встречи? Или не во что переодеться?

3

Нонна Павловна обняла сестру и тоже заплакала.

– Ну вот, – повторил Овчинников, поглядев на сестер, вынул чемодан из брички, поставил его на крыльцо и, ничего больше не сказав, уехал.

– Ему на работу надо, – как бы извинилась за мужа Даша, вытирая слезы коричневой рукой.

А Нонна Павловна вытянула из-за выреза на груди маленький, с кружевами, носовой платочек и, приложив его сперва к своим глазам, стала вытирать глаза сестры.

Потом они вошли в дом, пахнущий свежеоструганным деревом, недавно вымытыми полами и нагретой известью, золой и глиной от протопленной русской печи. И хотя дома этого раньше не было, на Нонну Павловну вдруг от всех его стен пахнуло таким родным, давно знакомым духом, что слезы снова выкатились из глаз и повисли на ее красивых крашеных ресницах.

– Даша, милая, – проговорила она потрясенно, – да это что же с тобой?

– Что со мной, что со мной? – скороговоркой, будто испугавшись, спросила Даша.

– Да ты какая-то, я не понимаю, старенькая, что ли, сделалась. А ведь ты моложе меня…

– Моложе, моложе, – подтвердила Даша. – На три года почти что моложе. Но вот видишь, ребятишки, заботы… А ты-то, Настенька, какая еще красавица! Любоваться только можно…

Нонна Павловна искоса взглянула на себя в большое зеркало, вделанное в дверцу платяного шкафа, и, поправив волосы мизинцем, спросила:

– Живете-то вы как?

– Живем ничего. – Даша стала накрывать стол скатертью. – Можно даже сказать, хорошо сейчас живем. Лучше живем, чем раньше. Ну не так, чтобы уж очень, но ничего…

– С мужем-то у тебя все хорошо?

Нонна Павловна спросила это, как обыкновенно спрашивают не только сестры, но и просто подруги. В вопросе этом не было ничего удивительного. Но Даша вдруг насторожилась и, держа тарелку на весу, спросила:

– Это в каком же смысле?

– Ну, не обижает он тебя?

– А зачем же ему меня обижать? Я тоже работаю…

– Все работают, – сказала Нонна Павловна. – Но мужчины теперь чересчур гордые. Повсюду только и слышно…

А что слышно, так и не сказала. Открыла чемодан, вынула зубной порошок в пластмассовой коробке, полотенце, мыло.

– Мне умыться надо.

– И правда, и правда! – заторопилась Даша. – А я-то, дура деревенская, хотела тебя сперва покормить.

– Я кушать не хочу, – сказала Нонна Павловна. – Я так рано не кушаю…

– Какое же рано? – Даша посмотрела на ходики. – Седьмой час.

– Для нас это рано. – Нонна Павловна перекинула полотенце через плечо.

Даша вывела ее во дворик, где на столбике, под чахлой рябиной, был прибит над тазом умывальник. Но Нонне Павловне было неудобно умываться под ним, и Даша приготовилась сливать ей из кувшина. И, стоя с кувшином, говорила:

– У тебя, Настенька, и кожа-то на личике, я смотрю, чисто девичья – белая-белая. Будто тебя молоком мыли. Не стареешь ты нисколько. Только в теле раздалась немножко. И вправду ты моложе меня…

Даша произносила эти слова без тени зависти. И зачем завидовать? Раньше, в юности, Настя имела преимущество перед сестрой оттого, что была старше: