Женщины эпохи французской революции (С иллюстрациями) - Галина Иосифовна Серебрякова

революционных республиканок», вступившее на ложный путь. Ораторы точно условились в этот день доказать, как обширны возможности клеветы и оговоров. Толстый Шабо, бывший монах, гримасничая и хихикая, выступил первым.

 — Давно пора, — вскричал он, — сказать всю правду об этих мнимореволюционных женщинах. Я разоблачу их интриги и поражу вас.

Он неопределённо обвинял Лакомб в её пристрастии к мужчинам-аристократам. Циничные намёки Шабо, несмотря на махровую пошлость, принимались слушателями с явным удовольствием.

 — Госпожа Лакомб, ибо её нельзя признать гражданкой, — продолжал далее Шабо, — и эти женщины позволяли себе нападать на Робеспьера и называть его господином Робеспьером. Я требую, чтобы вы приняли против них решительные меры, я требую, чтобы мы письменно обратились к ним с предложением очистить своё общество от всех имеющихся в его среде интриганок.

Шабо покинул трибуну под звучные аплодисменты. После него заговорил тщедушный, желчный Базир, закончивший свою бесцветную речь следующим предложением, касавшимся главным образом Клер Лакомб, Полины Леон и других «бешеных»:

 — Я думаю, что «Общество революционных республиканок» само по себе чисто, но руководится интриганками; я рекомендую обратиться к этим гражданкам с предложением произвести в своей среде основательную чистку и удалить всех тех женщин, которые оказали вредное влияние на деятельность общества.

Последующие ораторы точно так же главной мишенью своих несправедливых нападок избрали председательницу «Общества революционных республиканок». Её ругали за укрывательство преследуемого «мелкого воришки» Леклерка. Последним взошёл на трибуну Ташро, как раз в момент появления «Розы».

 — Лакомб суётся повсюду; сначала она требовала конституции, всей конституции (обращаю, кстати, ваше внимание на этот лицемерный выпад), затем она хотела подкопаться под конституцию народной воли, под революционные власти, — заявил он.

Выслушав Ташро, Клер потребовала себе слова. Зал ответил ей неописуемым шумом. Тогда несколько подруг Клер, так называемые «драгуны Лакомб», прорвались в зал и двинулись, потрясая кулаками, на растерявшихся якобинцев, встречавших их бессвязной бранью. С хоров и из-за решётки, отделявшей гостей, неслись крики женщин, враждебных «бешеным»: «Долой новую Корде, долой интриганок!» Тщетно председатель собрания Бурдон призывал собравшихся к порядку; потеряв терпение, он даже демонстративно надел шляпу, что значило «закрываю заседание».

Не скоро водворилось спокойствие. Получив возможность говорить, Бурдон сурово обратился к Лакомб, указав ей, что беспорядок вслед за появлением «революционных республиканок» подтверждает правильность выдвинутых ранее обвинений, так как «нарушение порядка в собрании, которому нужно спокойствие для обсуждения вопросов, затрагивающих интересы народа, составляет настоящее преступление против патриотизма».

Едва Клер покинула якобинский клуб, раздались требования её ареста, но предложение это оставалось непринятым. Собрание удовольствовалось следующей резолюцией:

«1) Обратиться к «революционным республиканкам» с письменным предложением очистить состав своего общества и удалить руководивших ими подозрительных женщин.

2) Обратиться к Комитету общественной безопасности с просьбой арестовать Леклерка, подозрительных женщин и следить за Лакомб, интригующей в пользу аристократии».

На следующий день в квартире Лакомб произвели обыск, и по городу пошли пересуды и измышления об её аресте. Падкая на сенсационные слушки «Французская газета» поспешила оповестить читателей, что «женщина или девица Лакомб наконец посажена в тюрьму и лишена возможности вредить. Теперь эта революционная вакханка пьёт одну только воду. Известно, что она очень любила вино и что она не менее любила хороший стол и мужчин, как об этом свидетельствует дружба между нею, Жаком Ру, Леклерком и К°».

Прочитав эту ловкую клевету, «Роза» вне себя от злости написала следующее опровержение:

«Я докажу вам, что мои руки так же свободны, как и моё тело, так как они с удовольствием изобьют вас палкой, если вы не возьмёте обратно своей лжи».

Гнусные измышления о «революционных республиканках» — испытанное орудие политической борьбы — продолжали занимать Париж. Подобно тому как некогда аристократы и жирондисты клеветали на женщин-революционерок, так теперь якобинцы оговаривали и высмеивали «бешеных» и их клуб на кладбище св. Евстахия. По примеру прошлого бралась под подозрение в первую очередь нравственность клубисток.

Ужасные самки,

Неистощимые соски их,

Как уличные краны,

Доставляют питьё всем прохожим.

Желая обезвредить вонючую клевету, полившуюся со всех сторон, поредевшая армия «революционных республиканок» 18 сентября направила в Конвент требование ареста всех «распутных женщин или аристократок, чтобы вернуть их к добронравию с помощью полезных принудительных работ (в домах заключения) и патриотического чтенья».

Руководитель «бешеных» Ру, естественно, остаётся неизменным другом своих единомышленниц. Из тюрьмы он пишет «революционным республиканкам», величая их общество «оплотом Свободы, стражем Революции и грозой новоявленных тиранов». Жак Ру напоминает их неоценимые услуги в дни похода на Версаль, когда «они повергли наземь приверженцев Капета и, презрев все опасности, сбросили его с престола». Но похвалы Ру, популярность «революционных республиканок» в недовольных секциях Коммуны и среди рабочего люда — им приговор. Не желая озлоблять предместья накануне процессов «бриссотинцев» и королевы, Робеспьер откладывает репрессии против клуба и оставшихся на свободе «бешеных», но исподволь готовит их гибель.

Это была гнетущая, тяжёлая пора для Клер. Эшафот грозил Ру, Леклерку, Варле, отдельные члены «Общества революционных республиканок» изменяют, покидают клуб, распространяя всевозможные небылицы о происходящем в церкви св. Евстахия. Несдержанная, вспыльчивая «Роза» утешается нападками на Робеспьера, которого считает виновником полурасправы с Ру. «Не понимаю, — сердито говорила она, когда речь заходила о «неподкупном», — за что превозносите вы его, теряя рассудок от восхищения, право же, он заурядная личность». Впоследствии это мнение о Максимилиане будет в числе обвинений против «бешеной» Лакомб.

В начале октября «Общество участников 10 августа», щеголявшее своим антифеминизмом, выступило в Конвенте против «антигражданских стремлений якобы революционных женщин». Их обвинения опять-таки были направлены главным образом против гражданки Лакомб и заканчивались требованием роспуска клуба «революционных республиканок».

Доносчикам, по поручению клуба, отвечала ставшая фактически обвиняемой председательница Лакомб: «Вчера, — говорила она, — была сделана попытка ввести вас в заблуждение… Нашлись интриганы, которые посмели уподобить нас разным Медичи, Антуанеттам и какой-нибудь Шарлотте Корде. Правда, природа произвела чудовище, отнявшее у нас «друга народа», но разве Корде принадлежала к нашему обществу?‥ Наш пол дал одно лишь чудовище, тогда как в течение последних четырёх лет нас предают и убивают бесчисленные чудовища, порождённые мужским полом. Наши права — это права народа, и если нас станут угнетать, мы сумеем оказать сопротивление угнетению».

Спустя несколько дней якобинцы аплодируют Клер Лакомб, гордо отвечающей на выкрики угрожавших ей гильотиной: «Я всегда исповедовала принципы Марата. Если ты хочешь обессмертить меня, подобно ему, рази, тебе представляется прекрасный случай. Я предпочитаю погибнуть от руки патриота,