Измена. Сын от любовницы - Яра Славцева

— приписывают выдержку, мудрость, холодный расчёт. То есть такую форму согласия, из которой потом невозможно выйти чистой: если я знала — почему молчала? Если молчала — значит, принимала правила. Если принимала — почему теперь страдаю публично? Умно. Подло. Страшно знакомо.

Я даже не стала звонить Игорю. Сразу набрала Максима.

— Твоя мать продолжает, — сказала я, как только он ответил.

— Я видел.

— И?

— Я уже говорил с ней.

Я отошла к окну.

— Плохо говорил.

— Думаешь, я могу выключить её одним щелчком?

— Думаю, ты слишком долго позволял ей считать, что она вправе распоряжаться всеми вокруг.

Он молчал. Потому что и это тоже было правдой.

— Настя…

— Нет. Теперь слушай ты. Сегодня в три я встречаюсь со своим юристом и врачом. Если к вечеру это не прекратится, я делаю письменное заявление. Короткое. Спокойное. С указанием, что никакого согласия, осведомлённости и «гармонии» не было, а параллельно мной изучаются обстоятельства сокрытия медицинской информации. И после этого твоя мать может объяснять людям всё, что захочет. Уже в другом масштабе.

На том конце провода стало очень тихо.

— Ты пойдёшь до конца? — спросил он.

— А ты бы на моём месте остановился?

Нет. Он бы сжёг всё. И мы оба это знали.

— Нет, — сказал он наконец.

— Тогда не задавай лишних вопросов.

Я закончила звонок и села за стол. Руки слегка дрожали. Но где-то глубже было почти спокойно. Потому что сейчас я впервые не реагировала. Я выбирала. Через час в дверь позвонили. Я была уверена, что это доставка. Открыла — и увидела Яну. Тонкое бежевое пальто, тёмные волосы, бледное лицо без яркого макияжа, которого я почему-то ожидала. Не такая, как в моих ночных фантазиях о женщине, укравшей у меня жизнь. Не триумфаторша. Не охотница с довольной усмешкой. Уставшая молодая женщина, в глазах которой было слишком много бессонных ночей и слишком мало победы. Мы смотрели друг на друга несколько секунд.

— Яна Морозова, — сказала она первой. — Думаю, формально представляться уже поздно.

Я не отступила.

— Зачем вы пришли?

Она сглотнула.

— Чтобы сказать одну вещь лично. Без Максима. Без его матери. Без прессы.

Мир качнулся совсем чуть-чуть. Я распахнула дверь шире.

— Пять минут.

Она вошла. И я ещё не знала, что сейчас услышу то, что сделает эту историю ещё грязнее.

ГЛАВА 35

ГЛАВА 35

ГЛАВА 35

Яна

Я не собиралась приходить к ней. Ни в первый день. Ни во второй. Ни вообще. Не из благородства даже. Из стыда. Потому что какой бы правдой ни было то, что между мной и Максимом не было розовой любви, всё равно существует ребёнок. А значит, существует и моя часть в разрушении чужого брака, какой бы мёртвой ни была его сердцевина задолго до меня. Но потом я увидела новый вброс. Потом ещё один. Потом Людмила Прохоровна через Зою Семёновну передала, что «нам всем сейчас важно сохранять достоинство и единый тон». Нам. Единый тон. Я так разозлилась, что впервые после родов захотелось не плакать, а бить. Потому что нет. Я не их тон. Не их семья. Не их пиар-лечение.

Я взяла адрес у того самого водителя, которого однажды подвозила из клуба, когда Максим не смог забрать бумаги. Да, это тоже было грязно. Да, у меня не было права. Но иногда женщина идёт не за правом, а за последним куском собственной порядочности, который ещё можно спасти. Анастасия открыла дверь сама. И я сразу поняла, почему Максим так на неё смотрел даже в те моменты, когда пытался делать вид, будто нет. Красота здесь была не главной. Главное — осанка. Тишина в лице. Внутренний стержень, который только сильнее проступает после боли. У неё были глаза женщины, которая уже слишком много узнала за слишком короткое время.

— Я не пришла оправдываться, — сказала я, когда она закрыла дверь.

— Это разумно. Я бы не слушала.

Я кивнула. Честно.

— Я пришла сказать, что вбросы — не от Максима.

— Я знаю.

— И не от меня.

— Это тоже понятно.

Она стояла напротив и не предлагала сесть. Правильно. Я бы тоже не предлагала.

— Это Людмила Прохоровна, — сказала я прямо. — Или люди по её поручению. Она звонила мне. Не раз. Давала понять, какую версию лучше держать.

В лице Анастасии ничего не дрогнуло. Только глаза стали темнее.

— Зачем вы это мне говорите?

Хороший вопрос. Точный.

— Потому что я не хочу быть частью этого окончательно, — ответила я. — Я и так уже в слишком многом ею стала.

Она смотрела молча. Мне пришлось продолжать.

— Я не знала про медицинскую историю. Вообще. Ни про вас, ни про клинику, ни про то, что свекровь… простите… что Людмила Прохоровна туда лезла. Но я знаю другое: она хотела внука любой ценой. И, когда узнала, что я беременна, воспринимала меня не как женщину Максима. Как… контейнер с результатом.

Слово повисло в воздухе мерзким, почти телесным унижением. Анастасия отвела взгляд. На секунду. И этого хватило, чтобы я поняла: удар попал не только в меня. Потому что контейнером, по-своему, делали нас обеих. Только по разным сценариям.

— Почему вы остались? — спросила она тихо.

Я усмехнулась безрадостно.

— Спросите честно или красиво?

— Честно.

Я кивнула.

— Потому что влюбилась не туда. Потому что забеременела. Потому что когда женщина ждёт ребёнка, ей легче верить не в правду, а в то, что мужчина однажды выберет не страх, а её. И потому что он… — я запнулась, — он правда хотел этого мальчика. До дрожи. До темноты в глазах. И это очень опасная вещь — видеть в мужчине такую настоящую потребность. Кажется, что рядом с ней есть место и тебе.

Она молчала. Я тоже. Потом добавила:

— Но меня он тоже не выбрал. Если вам от этого хоть сколько-нибудь легче.

Анастасия подняла на меня глаза. И впервые в них было не только презрение. Боль. Резкое женское узнавание боли в другой женщине. Не дружба. Не прощение. Но узнавание.

— Мне не легче, — сказала она. — Просто теперь ещё грязнее.

Да. Именно.

— Ещё одно, — сказала я. — Если вы пойдёте публично, я не буду вас топить. Что бы ни сказала его мать. Что