Измена. Сын от любовницы - Яра Славцева

— Боитесь? — спросил он.

— Да.

— Чего именно?

Я подумала.

— Что после этого окончательно перестану быть женой Максима Громова.

Он не ответил сразу. И правильно. Потому что некоторые признания нельзя перебивать утешением.

— Это ведь смешно, да? — сказала я тише. — После всего, что он сделал, я всё равно формулирую это именно так. Не «перестану быть преданной». Не «освобожусь». А именно — перестану быть его женой. Словно это всё ещё часть моей кожи.

Артём остановился. Я тоже.

— Это не смешно, — сказал он спокойно. — Это и есть горе. Оно не приходит в красивых лозунгах про свободу. Оно сначала сдирает старую идентичность вместе с мясом.

У меня сжалось горло. Слишком точные слова. Слишком вовремя.

— Вы умеете говорить ужасно правильные вещи, — прошептала я.

— К сожалению, это обычно означает, что человек уже проходил похожее.

Он не уточнил. Я не спросила. Иногда уважение — это не любопытствовать там, где боль уже научилась жить молча. Мы пошли дальше. И в какой-то момент он просто взял меня за локоть, когда я поскользнулась на тонкой корке льда. Быстро. Надёжно. Без игры. Но его пальцы задержались на секунду дольше, чем нужно. Всего на секунду. Этого хватило. Между нами прошёл ток — не резкий, не пошлый, не голодный. Опасный именно своей сдержанностью. Я отняла руку первой. Не резко. Но ясно. Артём сразу отпустил. И именно за это я почти ненавидела его в тот момент. За то, что он умеет не вторгаться туда, где другой мужчина давно бы уже пытался брать своё присутствием, напором, заявленным правом. С ним опасно было именно потому, что рядом с ним мне хотелось шагнуть ближе самой.

ГЛАВА 38

ГЛАВА 38

ГЛАВА 38

Максим

Текст её заявления я получил раньше, чем оно ушло в прессу. Игорь переслал с пометкой: «Если хочешь что-то сказать ей до публикации — у тебя максимум час.» Я прочитал один раз. Потом второй. Потом встал и прошёлся по кабинету. Текст был идеальным в своей простоте. Без грязи. Без истерики. Без имён Яны. Без спектакля. Только факт: не знала, не соглашалась, не участвовала. И этого было достаточно, чтобы перевернуть весь расклад. Потому что после такого заявления все попытки матери распылить правду в тонком свете светской версии будут выглядеть именно тем, чем являются, — подменой. Я мог попробовать остановить публикацию. Через знакомых. Через редакции. Через давление. Через просьбы. Через всё то, чем умеют пользоваться мужчины моего круга. И именно поэтому я понял: нельзя. Если я сделаю это сейчас, значит, окончательно докажу Насте, что даже после всего продолжаю считать себя вправе перекрывать ей кислород.

Я взял телефон. Набрал её. Ответила не сразу.

— Да.

— Я читал текст.

— И?

— Он честный.

Пауза.

— Это комплимент?

— Нет. Это констатация.

Она молчала. Я прислонился плечом к окну.

— Ты всё равно его выпустишь?

— Да.

— Даже если после этого мать пойдёт жёстче?

— Пусть.

Я прикрыл глаза. Конечно. Именно так и скажет теперь новая Настя. Не прежняя, которая взвесила бы сто рисков, лишь бы не усиливать конфликт. Эта — уже нет.

— Я не буду мешать, — сказал я.

Тишина на том конце стала другой. Не мягче. Но внимательнее.

— Почему?

Вопрос был опасным. Слишком прямым. Но я устал лгать хотя бы там, где это уже бессмысленно.

— Потому что ты имеешь на это право.

Она долго молчала. Так долго, что я уже подумал: сбросила. Потом тихо спросила:

— И только поэтому?

Я сглотнул. Честность иногда бывает похожа на прыжок с высоты — ты уже летишь, но тело ещё не верит, что назад нельзя.

— Нет, — сказал я. — Ещё потому, что впервые не хочу отнимать у тебя голос.

В трубке стало очень тихо. Я почти слышал её дыхание. А потом она сказала:

— Поздно, Максим. Но… спасибо, что хотя бы это ты понял.

И закончила вызов. Я опустил телефон. Слова не принесли облегчения. Но дали странное, болезненное ощущение: возможно, в первый раз за все годы я сделал хоть что-то не из права, а из признания её свободы. Пусть поздно. Пусть ничтожно мало. Но сделал. И, проклятье, это ощущалось почти как потеря части собственной кожи.

ГЛАВА 39

Анастасия

Заявление вышло утром. Три издания опубликовали его почти одновременно. Короткий текст. Спокойный, точный, без истерики. Именно поэтому он сработал сильнее любой драмы. «Я не знала о существовании ребёнка моего мужа до вечера юбилея его матери…» Этой одной фразы хватило, чтобы вся светская «гармония» ссыпалась в пыль. Потому что теперь история выглядела так, как и должна была выглядеть с самого начала: не сложный семейный компромисс, а публичное унижение жены, которой не дали права даже на предварительную правду. Телефон разрывался. Журналисты. Незнакомые номера. Подруги Людмилы Прохоровны. Бывшие общие знакомые, которые вдруг решили «поддержать». Женщины, с которыми я годами сидела за одними столами и которые сейчас, вероятно, уже примеряли на себя мою историю, проверяя, достаточно ли безопасно сочувствовать мне открыто. Я ничего не отвечала. Кроме одного вызова. Людмила Прохоровна.

Смотрела на экран несколько секунд. Потом всё же взяла.

— Да.

— Ты сошла с ума, — произнесла она без приветствия. Голос звенел от сдерживаемой ярости. — Ты решила уничтожить себя публично?

Я подошла к окну. Снег шёл мягко, почти красиво.

— Нет. Только перестала участвовать в вашей версии.

— Моя версия держала тебя на плаву все эти годы.

Я тихо рассмеялась.

— На плаву? Вы держали меня под водой, Людмила Прохоровна.

На том конце пауза. Видимо, такого образа она не ожидала. Потом снова металл:

— Ты неблагодарна. Всё, что у тебя было, ты получила через нашу семью.

Вот оно. Суть. Всегда одна и та же. Я должна быть благодарна не за любовь, а за допуск в систему.

— Тогда считайте, что я возвращаю входной билет, — сказала я спокойно.

— Ты думаешь, общество встанет на твою сторону? Ошибаешься. Очень скоро тебе припомнят всё — твои годы молчания, твой образ жизни, твою зависимость от фамилии Громовых. Женщины вроде тебя не выигрывают такие войны, Анастасия. Они красиво горят и остаются ни с чем.

Я слушала и вдруг совершенно