Гиблое место - Ирина Владиславовна Боброва

– А что ж не измерил? Или приборов нет?

– Нет, – серьёзно ответил Петро. – Тут военные пытались – эхолотом, да ничего не вышло. Старики рассказывают, что будто ход там какой-то. Древний. Но сказки всё это.

– Да откуда этот запах? – я был готов закричать. Неоткуда было взяться в лесу, в начале лета аромату «Красной Москвы»!

– Тебе кажется. Может, ты опять того? Ты сядь, отдохни. Я пока палатку поставлю. А тебя как отпустит, костерок разожги. Если хочешь, я водки взял, хлебни.

– Спасибо, мне хватило. Я эту дрянь под расстрелом больше в рот не возьму.

– Даже самогонку Балашихи? – хохотнул Петро.

– А её – тем более и тебе не советую. Кстати, зачем палатку тащил? Всё равно к вечеру домой.

– Кто его знает, ливень хлестанёт – мало не покажется. Лето-то вон какое! Старики не помнят таких холодов. Говорят, в пятьдесят третьем году такой холод стоял. Не надо помогать, ты лучше отдохни, – и Петро с сочувствием глянул на меня – наверное, так же он будет смотреть на бездомную собаку, в репьях и перьях.

Я психанул – уж ему-то считать меня идиотом не стоило, на себя бы посмотрел! Но, поймав себя на этой почти детской мысли, рассмеялся. Сбросив рюкзак, оставил ботаника возиться с палаткой и, бросив взгляд на озеро, вошёл в березняк. Запах стал сильнее, будто кто впереди шёл, а за ним тяжёлым, удушающим шлейфом тянулся аромат «Красной Москвы».

– То ли нюх обострился, как зверь чую, – усмехнулся я, прислоняясь к стволу берёзы. Вытер потный лоб, даже не удивившись, откуда на руке взялась трёхпалая рукавица.

Пошёл вперёд, отстранённо заметив, что снега в это время могло быть и больше. Так. Стоп! Какого снега – начало лета? Я замер, потом осторожно ощупал себя. На мне полушубок – белый, перетянутый портупеей. Вот и рука привычно легла на рукоятку ТТ.

Впереди маячили три фигуры в сопровождении автоматчика, шедшего чуть поодаль. Он шёл, высоко подняв воротник полушубка, и не смотрел по сторонам. Одна из фигур поскользнулась, другой человек поддержал, не дав упасть. Я поразился волне ненависти, вскипевшей в душе. В моей душе? Нет, я никогда не ревновал женщин. Стоп, откуда я знаю, что там женщины? Ах да, «Красная Москва»… духи. Тут же, будто со стороны, увидел себя – уже знакомое лицо, костлявое, чисто выбритое, было перекошено от злости. Майор – опять он. Я решил не вмешиваться, а просто смотреть, что будет дальше. Всё равно на самом деле я сейчас иду рядом с Петро, в любой момент он окажется рядом. Только крикни. А это – бред. Всё это бред. Я просто заболеваю, у меня горячка… Тем временем майор в два прыжка выскочил на дорогу и рванул на себя одну из фигур в ватном комбинезоне и замер… Я тоже замер, но тут же, забыв недавнее решение ни во что не вмешиваться – пусть даже это и мой собственный бред – выдохнул:

– Мама…

Она была такой, какой я помнил её из детства, или даже чуть моложе. Красивая, глаза голубые-голубые, почти прозрачные из-за ободка чёрных ресниц. Спокойное, обычно безмятежное лицо стало удивлённо испуганным. Из-под шапки выбился чёрный тугой локон.

– Виталя, что с тобой?

– Товарищ майор, товарищ майор! – затрясла меня вторая женщина, и я поморщился – это от неё шёл запах духов. Я снова повернулся к матери.

– Мама, я так скучаю по тебе. Мамочка…

– Виталь, – мать протянула ко мне руку, а я не понимал, почему она называет меня чужим именем. И тут меня сильно тряхнуло – автоматчик рванул Жатько за плечо:

– Товарищ майор, очнитесь! На вверенном мне объекте без происшествий, сопровождаю вверенную мне исследовательскую группу!

Я всё понял. Я снова там – в пробном коммунизме, непонятным образом увидел прошлое. Прошлое глазами майора Жатько… Майор, будто во сне, отстранил автоматчика и медленно повернулся к стоящему немного в стороне невысокому мужчине со смуглым, восковым лицом, на котором невозможно было прочесть ничего. Удивительно большие для японца глаза были сосредоточенно спокойны. И тут он сказал фразу, которую я про себя перевёл так: «Vade retro, monstrum!», на каком языке он её произнёс, не знаю, но я понял, понял, что именно он сказал. И каким-то шестым чувством понял, что сейчас произойдёт…

Стало жарко, так жарко, что рука майора потянулась к пуговицам полушубка, расстёгивая их одну за другой. Японец произнёс загадочную фразу второй раз, потом третий. Рассудок затуманился, и туман этот будто стал осязаемым. Провёл ладонью по лицу, смахивая влагу. С волос под воротник стекла струйка воды. Холод собачий. Вспомнил белый полушубок и недавний жар и зябко передёрнул плечами. Костёр потух. Встал – сырые сучья слабо дымились. Заглянул в палатку – Петро спал, подтянув ноги к подбородку. Одежда на нём была мокрой. Я удивился – почему не разделся? Потянуло дымком. Оглянулся – метрах в десяти мерцал огонёк. Наверное, был всё ещё не в себе, причём настолько, что пошёл туда. Необходимо было согреться.

Костерок оказался дальше, чем думалось вначале. Но я упрямо шёл на свет, молясь, чтобы он не погас. Иногда стволы деревьев скрывали от меня свет костра и тут же накатывала паника, но ненадолго – огонёк показывался снова. Вышел на берег озера. Вот костёр, вот люди вокруг него. Одеты странно. Рабочие, что ли, подъехали? Ничего не помню…

Плоские меховые шапки, длинные стёганые халаты. Нет, ну лето, конечно, холодное, но не до такой же степени! Гастарбайтеры? Вроде здесь ни узбеков, ни киргизов не видел. Да и строительства нет в совхозе.

– Телеуты мы, народ телес, – будто услышал невысказанный вопрос один из сидевших у костра. – Ока я. Еруннаков. Так вы, урусы, меня называете. Тебя духи водят, вот и к нам привели. Садись, грейся. Со мной не тронут. Со мной сам Эрлик-хан разговаривает. Видишь бубен мой? – Он, будто из воздуха, вытащил большой, метр с лишним в диаметре, бубен из туго натянутой кожи, густо расписанный фигурками. – Видишь, что нарисовано? Каждая фигурка – одна моя дорога.

– К Эрлик-хану? – спросил я, присаживаясь к костру.

– Зачем «только к Эрлик-хану»? И к Ульгеню. Но тяжело туда. Не хожу, старый стал. Ты корни потерял. Найдёшь. Вначале ключ-древо найди. Там всё поймёшь. И корни твои поймёшь, кто ты, откуда идёшь и куда прийти должен. Да только духи тебя водят. Ох. Злые духи. Но помочь тебе не могу, камлать не могу с тобой – не наш ты. Ты сам камлай.

– Но как? Я не умею… – начал было отказываться я,