Гиблое место - Ирина Владиславовна Боброва

– Зачем зря сотрясать воздух? Духи этого не любят и наказывают, шибко наказывают. Бери бубен и камлай, свои не дам, нельзя, а вот этот твой будет, – он сунул мне в руку колотушку, бубен, – отпусти тело на волю. Сейчас жизнь быстрый-быстрый стала, вот тут, – он постучал костлявым пальцем себя по лбу, – тут быстро мысль вертится. А тело не успевает. Ты быстро думаешь, это хорошо, но мелко – это плохо. Когда спешишь, застреваешь на глубоком месте. А место глубокое… дно шибко далеко, совсем далеко… а может, и совсем нет дна… А ты застрял, а ноги бегут, крутятся, крутятся и ещё глубже вязнешь. Танцуй. Стучи в бубен и танцуй, пусть твоё тело и твой ум соединятся, – он поднёс к губам трубку, глубоко затянулся и выпустил мне в лицо струю густого, сизого дыма. Интересно, что он курит? Аромат приятный, даже нежный, какой-то обволакивающий, что-то подобное чувствуешь, когда пьёшь хороший кофе – так же обволакивает язык, нёбо… – Танцуй! – резкий окрик заставил вздрогнуть. – Камлай для себя, давай, а то уйдёшь по дороге мёртвых, ум уйдёт, быстро-быстро, а тело здесь останется. – Я взял бубен. Ударил раз, другой… – Отпусти себя, – сердито проворчал Кока, – зачем в руках держишь? Танцуй, двигайся. Тело само знает, как двигаться. Отпусти тело, оно само знает, какой должна быть мысль. Умное тело… Танцуй… – Бубен стучал всё быстрее и быстрее, и мне казалось, что удары доносятся откуда-то со стороны. Нет, я видел его в своих руках, видел, что исступлённо машу колотушкой, опуская её на натянутую на деревянный обруч кожу, но разум воспринимал это очень странно – я будто раздвоился. Вот один Я стучу в бубен, а вот другой Я скачу и дёргаюсь, выкидываю почти нереальные коленца, подскакиваю едва ли не в шпагате и тут же плавно опускаюсь, сгибаясь почти до самой земли. Две мои составляющие сближались и в какой-то момент завертелись вокруг друг друга волчком и слились воедино. – Две души у человека, – далеко, будто сквозь вату, бубнил шаман, – душа небесная и душа земная. Камлают, чтобы две души в одну соединились, если правильно камлают, душа правильно срастётся, и человек болезни забудет. А неправильно, то болеть будет всегда, когда душа болит, тогда и тело болит… – Последний раз стукнула колотушка – почти у самой земли – и я замер. Что чувствовал? Не смогу точно описать, ощущения после камлания были странные – и это ещё мягко сказано. Я чувствовал опустошение и в то же время наполненность, целостность и лёгкость. В области поясницы гудело, вибрировало, будто упругий змей, который до этого дремал, свившись в кольцо, начал подниматься, раскручиваясь вдоль позвоночника, обвивая его, заставляя вибрировать… – Если ты птица, то какая ты птица?.. – тихо спросил шаман. – Представь эту птицу, ты должен её увидеть. Не глазами, глаза слабо видят. Найди её в своей душе, – голос его стал сильнее, гуще – и тише. Я увидел воробья. Неожиданно, конечно, но сейчас я, будто завороженный, шёл за голосом телеута. – Хорошая птица, смелая, – одобрил Ока, – воробей в неволе не живёт, он всегда свободный. Клетка совсем не нужно. Ты справился… теперь расправь крылья. Расправь крылья! Лети! Бери свою свободу! – Руки мои разжались, бубен и колотушка упали на землю, и я будто действительно полетел. Я видел Чёрную горку, пихты, видел здание института – в настоящем заброшенное, забытое; видел его в прошлом, видел посёлок лесной, кипящий жизнью; и в то же время видел черневую тайгу и рощу белых деревьев, драгоценным камнем сверкавшую у подножия Чёрной горки, видел землянки вокруг неё и людей – сильных, красивых, с чёрными кудрявыми волосами и глазами бирюзового цвета, а ещё – стойбище телеутов и шамана, сидящего у костра в кругу соплеменников… Пропали границы – времени, пространства, лишь где-то далеко-далеко билась чья-то фраза: «Якоб, вернись»… – Хорошо камлал. – Я снова увидел шамана, он уже поднял с земли свой бубен и тихонько постукивал по нему колотушкой. – Вот, – отложив бубен, Ока полез в кожаный мешочек, висевший у него на шее. – Возьми, это поможет. На… – Он что-то всунул мне в сжатый кулак. – Теперь иди. Не оборачивайся. – Он высоко поднял бубен и ударил в него колотушкой. Глухой звук завибрировал, запутался в ветвях деревьев, задрожал в воздухе: «тумммм»… «туммм»… С каждым следующим ударом ритм ускорялся, и скоро непрерывный гул сотрясал пространство. Я шёл, но мне очень хотелось оглянуться. Я оглянулся. Не выдержал… И увидел брезентовую крышу палатки – оказалось, что стою к ней спиной. Из палатки, сверля меня пытливым взглядом, смотрел Петро.

– Ну ты даёшь! – выдохнул он через какое-то время. – Не думал, что у нас, на Алтае, тоже мереченье есть. На Кольском полуострове такое явление часто встречается, но чтоб у нас – впервые. Ты где так танцевать научился? А впрочем, это я так – риторически спрашиваю, ведь всё равно ничего не помнишь.

– Что ты видел?..

– Слышу стук, вылезаю из палатки, а тут ты… в двух шагах буквально. Стоишь, палкой о какой-то камень колотишь и танцуешь. Не, ну точно хоть сейчас в балет, – он хохотнул, но смешок получился нервным, прерывистым, – ну, или в Краснознамённый ансамбль песни и пляски… ну этот, Красной армии который…

– Водка осталась? – спросил я, едва шевеля губами.

– Осталась, – не стал выделываться Петро и тут же выудил из палатки рюкзак. Скоро мы с ним сидели у костерка, но только после второй порции спиртного я начал что-то понимать.

– Так, Петя, сокол мой ясный, два вопроса. Первый – что это такое?

И я разжал кулак.

Петро молча взял с моей ладони металлический кругляш.

– Вроде медь… или латунь. Да нет, бронза… да, точно – бронза. Вишь, патиной как покрылась. Так… что-то выбито… или выгравировано… не могу сказать… Стой, так это дерево! Точно! Да, дерево какое-то, даже вон корешки видно. Где взял?

– Не поверишь, – выдохнул я. – Шаман подарил!

– Так вот что за танцы ты танцевал! Что там со вторым вопросом?

– Что такое мереченье?..

– Это такое явление на Кольском полуострове было. Ну, и не только там, конечно, но там чаще всего случалось. Обычно в местах силы. Там из камней лабиринты древние выложены. Вот если по этому лабиринту пройдёшь, в самом центре лабиринта и случался приступ этого самого мереченья. Это поморы так называли, а я полагаю, это состояние, похожее на транс. Человек, находясь в мереченье, делает автоматические движения – что-то вроде танца. А потом само всё