Гиблое место - Ирина Владиславовна Боброва

«Кофе, что ли, поставить?» – пронеслось в голове.

Она машинально подошла к спиртовой горелке, чиркнула спичкой и опять задумалась. Слёзы текли по щекам, но Варя будто не замечала этого – стояла, уставившись в одну точку.

– Варя-тян, нельзя, зачем плакать? – Сильные, тонкие пальцы сжали её запястье, забрав горящую спичку.

– К-коля… – всхлипнула Варя, но японец в ответ только улыбнулся и зажёг спиртовку. Синий огонёк затрепетал на лёгком сквозняке, Коэтиро поставил турочку и, улыбнувшись, прошёл к своему рабочему месту.

Варя собралась, сварила кофе, налила в кружку и, подумав, налила ещё одну.

– Коля, присоединяйтесь ко мне, – попросила девушка, вдруг смутившись. – Я уже приготовила кофе, здесь рогалики есть.

– Нет-нет, Варя-тян, нельзя-нельзя, – японец грустно улыбнулся и взглядом показал вверх и вправо – туда, где под потолком лепилась стеклянная будочка контролёров.

Варя взглянула туда, и затихшая было обида полыхнула с новой силой: в будке сидела Балашиха и, как показалось Варваре, с ненавистью смотрела на неё. Схватив кружку с горячим кофе, она прошла к себе и, опустившись на стул, подумала, что шкаф закрывает её от взора соперницы. И тут будто прорвало – она зарыдала…

– Варя-тян, не плакать, не надо плакай, возьми, – услышала она. Подняв голову, Варвара будто утонула в доброте чёрных глаз японца. – Возьми это. Хризантема с тысяча лепестков давать утешение душе. – Он протянул бумажный свёрточек. – Нельзя-нельзя, дома посмотреть, – замахал руками и вышел.

Варя украдкой взглянула на будку под потолком и с облегчением увидела, что Балашова болтает о чём-то с напарницей.

«Пронесло»… – подумала Варвара, пряча подарок в сумку.

Глава двенадцатая. Встреча с Исмаилычем

(Начало июня 2014 года)

К Балашихе в этот день мы не попали, о чём впоследствии я очень сожалел, но события так закрутились, что попросту забыл о старухе.

Из леса шли споро. Потеплело. Накрапывал мелкий дождичек. Под ногами пружинила многолетняя перепрелая листва, сквозь которую пробивалась местами новая трава – ещё невысокая, ещё мягкая. Запахи – весенние, свежие, перебивали будто застрявший в носу аромат «Красной Москвы». Грибы на длинных белых ножках, казалось, росли на глазах – никогда не видел столько сморчков! Петро, прочитав мои мысли, сказал:

– Давай-ка наберём на жарёху. Без рыбы, так хоть такой улов.

Я скинул рюкзак и, пожав плечами, сказал:

– Грибы так грибы, только учти, я готовить их не умею.

– Да ничего! – крикнул спутник, направляясь с ведром к перевитым плетями прошлогоднего хмеля осинам. – Сморчки – они в зарослях обычно. В кустах. Хоть косой коси. Что встал столбом, бери мешок, что ли, сейчас напластаем. Опять же – к Балашихе собрался. Не с пустыми же руками идти!

И тут он, взмахнув руками, рухнул, будто подстреленный. В каком-то старом фильме видел такое: шёл человек, шёл, вдруг выстрел, руки взлетают вверх и – падение. Мне даже показалось, я слышал звук выстрела, хотя, может, это просто щёлкнула под ногами ветка.

Рванувшись к Петро, уже представлял, что придётся нести истекающего кровью приятеля к деревне, а Петро хрипит, пытаясь, согласно жанру, выговорить: «Брось меня, командир!»…

Что только в голову не взбредёт за несколько секунд! В реальности всё оказалось намного прозаичней и страшнее. Петро отползал к кустам, пятясь задом. На перекошенном, бледном лице тёмными пятнами выделялись выпученные от ужаса глаза, рот открыт, будто он хотел закричать, но захлебнулся собственным криком.

Подбежав к нему, я схватил его за плечи и с силой встряхнул:

– Что?! Да что случилось?!!

– Там… – выдохнул он наконец, – Исмаилыч…

Наверное, все эмоции оставил в лесу – у костра шамана, а до этого, наблюдая за небольшим отрядом глазами майора Жатько. А может быть, вид матери – молодой и красивой, ещё не скрученной болезнью, не исковерканной автомобилем, вылетевшим на пешеходную дорожку, – там, в мороке или мереченье, как называл это состояние Петро, был более сильным потрясением. Или недавние галлюцинации сначала в гостинице, потом у Балашихи в избушке подготовили меня к зрелищу? Не знаю. Скажу только, что в отличие от ботаника я был совершенно спокоен.

Труп Исмаилыча лежал с краю осинника, и ботаник просто запнулся об него. Голова смотрела с метровой палки, воткнутой неподалёку, в паре метров от тела, в глазах застыл нечеловеческий ужас – даже смерть не стёрла гримасу. Кто-то глумился над телом – долго, со знанием дела, отделяя конечности, вытаскивая внутренности и раскладывая их вокруг.

Человеческие мозги устроены так, что любые переживания, которые могут нарушить психическое здоровье, любые эмоции, способные привести к срыву отлаженной системы, называемой «человек», блокируются. Наверное, это случилось со мной.

– Хорош орать, – грубо сказал скулящему Петро. – Место запомнил?

Тот кивнул в ответ, размазывая по лицу слёзы и сопли. Не ожидал я такой реакции от комсомольца семидесятых, когда «хаммер» Виктора слизнуло с парома, он вёл себя куда сдержаннее. Но – как он сам тогда сказал – ждал чего-то подобного. А здесь неожиданно. Краем глаза заметил неподалёку чёрное пятно и с трудом уговорил себя повернуть голову. Полузасыпанная прошлогодней листвой, в метре от сука с насаженной на него головой зама по общим вопросам, лежала полиэтиленовая папка с застёжкой-молнией – в такие обычно кладут материалы конференций, докладов, проекты резолюций. Не стоило бы трогать до приезда милиции, но я даже не успел об этом подумать: шаг – и папка у меня в руках.

– Петро, объясни-ка, откуда здесь твои инициалы?! – И протянул её напарнику. – Твоя?

– Моя. – Петро не стал запираться. – Но я не знаю, как она вообще у него оказалась. – Он старательно не смотрел на то, что осталось от Исмаилыча. – Я вообще не знаю, почему он здесь – он же утонул!

– Одной странностью меньше стало – этот гад просто не закрепил колёса на пароме. Что в папке?

– По дороге расскажу, – и Петро, отворачиваясь от страшного места, наткнулся взглядом на оторванную руку – из сжатого кулака торчал клок жёстких серых волос. Его согнул приступ рвоты.

Я молча достал из кармана флягу с водой, протянул ему.

– Спасибо, – прохрипел он, прополоскав рот. – Пошли отсюда, Яш, пока сам тут душу Богу не отдал. Я физик, не биолог и не медик.

– И грибы ты с этого дня разлюбил, – подколол я его, сам поражаясь цинизму неуместной шутки.

– Дай мне папку, – Петро протянул руку.

– И зачем, друг мой ситный? Сейчас донесём до Егорыча, а тот примет под расписку и в компетентные органы передаст. Расследование начнётся, опергруппа приедет…

– Я тебе сказал – отдай! – с истерическими нотками в голосе закричал Петро. На щеках его выступили красные пятна, лоб покрылся