Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага! - Марина Анатольевна Андреева

Он развернулся и ушёл, хлопнув дверью снова. На этот раз звук был уже не таким громким. Окончательным.

Я стояла, глядя на захлопнувшуюся дверь. В горле стоял ком. От горечи, от злости, от потери иллюзий. Пыльник вылез из-под верстака, подошёл, осторожно потрогал лапой мою ступню. Потом запрыгнул на ближайший стул и уставился на дверь, как будто выжидающе. Мол, ну что, прогоним?

Я опустилась на корточки, протянула к нему руку. Он ткнулся в ладонь влажным носом.

— Всё, командир, — прошептала я. — Теперь мы по-настоящему одни.

И почему-то стало не страшно, а… спокойно. Как после грозы. Воздух очистился. Пусть и пахнет теперь гарью и потерей. Зато пахнет правдой.

Воздух в кабинете Эрвина пах, как всегда: старым пергаментом, воском для мебели и сухой, чистой пылью, которую здесь не копили, а регулярно выметали. Этот запах сейчас казался мне самым надёжным на свете. Я положила на его идеально чистый стол испещрённый пометками листок — тот самый ультиматум Калеба, который я набросала у себя в мастерской, пока сердце ещё колотилось от гнева.

Эрвин не сразу поднял на меня взгляд. Он заканчивал какую-то запись в толстой книге учёта. Его перо скрипело ровно, без суеты. Наконец, он отложил его, аккуратно поставил в держатель и только тогда взял мой листок. Надел очки. Его глаза, увеличенные стёклами, пробежали по строчкам. Брови медленно поползли вверх, пока почти не скрылись под прядями аккуратно убранных светлых волос.

— Тридцать процентов, — произнёс он наконец. Голос был ровным, но в нём чувствовалась… не ярость. Глубокое, профессиональное презрение к чужой некомпетентности. — Привязка к поставщику. Это не договор. Это грабёж средь бела дня под соусом делового сотрудничества.

Он снял очки, положил их на стол, потёр переносицу.

— Процент агента в подобных схемах колеблется между десятью и пятнадцатью, в зависимости от объёма и сложности привлечения клиента. Право выбора материалов и поставщиков остаётся исключительно за мастером. В противном случае агент искусственно завышает стоимость сырья, нивелируя ваш доход и ставя вас в финансовую зависимость.

Он говорил так, будто читал лекцию. Но каждая его фраза была гвоздём в крышку гроба калебовских условий.

— Вам нужен пункт о минимальном годовом объёме заказов, которые агент обязуется обеспечить, — продолжил он, беря чистейший лист бумаги и своё идеальное перо. — В противном случае он может формально числиться вашим агентом, не приводя ни одного клиента, и при этом требовать от вас исключительности. Это стандартная защитная мера.

Он начал писать. Его почерк был невероятно чёткими, маленькими буквами. Он формулировал пункты, зачёркивал, перефразировал. Лицо его было сосредоточенным, как у хирурга, делающего сложный разрез. В этом не было ничего личного. Только чистая, холодная логика закона и здравого смысла.

— Вот, — он через несколько минут протянул мне исправленный вариант. Листок был испещрён пометками, вставками, но выглядел в тысячу раз профессиональнее моего каракульного ультиматума. — Основа для обсуждения. Пятнадцать процентов. Право выбора поставщика за вами. Гарантированный минимум заказов. Расторжение договора по вашей инициативе в случае невыполнения агентом условий по минимуму.

Я взяла листок. Бумага была прохладной. Слова — твёрдыми. Это был не совет. Это был инструмент выживания.

— И что мне с этим делать? — спросила я. — Он не захочет подписывать такое.

— Тогда вы не теряете ничего, кроме неподходящего партнёра, — парировал Эрвин, снова надевая очки и возвращаясь к своей книге. — А он теряет перспективного поставщика эксклюзивного продукта. Его расчёт строится на вашей наивности. Продемонстрируйте юридическую грамотность, и его позиция изменится. Или нет. В любом случае, вы защищены.

Он сделал паузу, не глядя на меня.

— Мой кузен, нотариус. Вы уже были у него. Он заверит окончательный вариант. Скажите, что это согласованный проект. Он поймёт.

Я смотрела на его склонённую над книгой голову. Солнечный луч, пробившийся сквозь высокое окно, золотил прядь волос, выбившуюся из строгого хвоста. В этот момент он не был ни чиновником, ни педантом. Он был… союзником. Странным, молчаливым, действующим исключительно в рамках параграфов, но союзником.

— Спасибо, — сказала я тихо.

Он кивнул, не отрываясь от книги.

— Не за что. Некорректные договоры портят статистику отдела и создают ненужные судебные прецеденты. Это в интересах Гильдии.

Конечно. В интересах Гильдии. Я почти улыбнулась.

— Я… я пойду, тогда.

— Да, — он наконец поднял на меня взгляд. В его глазах не было одобрения или неодобрения. Была проверка: усвоен ли урок? — И купите, наконец, ту лампу. Это не напоминание. Это предупреждение о возможном штрафе.

Я вышла, держа в руках исправленный договор. Бумага казалась лёгкой, но в ней был вес целой брони. Калеб предлагал мне блестящие, но хрупкие крылья из фольги. Эрвин вручил мне крепкий, неказистый посох. И почему-то с посохом на этой странной земле я чувствовала себя куда увереннее.

Контора нотариуса Гильберта де Лордана пахла страхом. Нет, не тем, липким, животным страхом. А тихим, бумажным — страхом перед неправильно поставленной запятой, перед двусмысленной формулировкой, перед жизнью, которую можно испортить одним неверным росчерком пера. Воздух был густым от запаха чернил, пыли и старых деревянных шкафов, набитых папками. Я сидела на жёстком стуле, стараясь не ёрзать. Пыльник, к счастью, остался дома — охранять мастерскую от возможных визитов разгневанного коммерсанта.

Гильберт оказался чуть старше Эрвина, чуть суше и, если это возможно, ещё более похожим на оживший параграф. Он просматривал мой исправленный листок, изредка цокая языком — то ли от одобрения, то ли от жалости к глупости человеческой. Его перо, такое же отполированное, как у брата, скользило по черновику, внося последние, филигранные правки.

— Ибаланс обязательств, — произнёс он наконец, как будто делал открытие. — Редкость в договорах с гильдейскими ремесленниками. Обычно один сторона стремится задавить другую, как улитку. Кто составлял?

— Господин Эрвин де Лордан дал рекомендации, — выдавила я.

Гильберт поднял на меня взгляд. В его глазах, за такими же круглыми стёклами, мелькнуло что-то вроде человеческого интереса.

— А, кузен. Ну, раз он пальцем ворошил… — он махнул рукой, закончив мысль. Видимо, если Эрвин «ворошил», дело считалось почти священным. — Будет составлено корректно.

В этот момент дверь конторы распахнулась. Вошёл Калеб. Он был одет с прежней безупречностью, но лицо его было каменным, а глаза — холодными, как лезвия. Он кивнул нотариусу, бросил на меня короткий, оценивающий