Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага! - Марина Анатольевна Андреева

своего затихшего, но всё ещё бодрствующего сына. Я осталась стоять посреди этой яркой, уродливой комнаты. Ответственность навалилась на плечи тяжёлым, тёплым грузом. Это была не просто работа. Это было вторжение в чужую боль. И попытка её исцелить не заклинанием, а тишиной, цветом и порядком.

Пыльник вылез из-под верстака, подошёл, потёрся о мою ногу. Потом чихнул, глядя на жёлтую стену. Кажется, он был полностью на моей стороне.

Воздух в мастерской на следующий день всё ещё пах жёлтой краской и отчаянием Лианы. Я перебирала образцы льна, пытаясь найти тот самый оттенок «сливочного масла», когда в дверь постучали. Не привычный стук клиента — три отрывистых, нервных удара. А ровный, твёрдый, методичный стук. Как будто кто-то выбивал такт цитатой из устава.

Пыльник фыркнул и юркнул за сундук.

Я открыла. На пороге стоял Эрвин. Не в своём обычном строгом, но простом камзоле. На нём была лёгкая, серая служебная мантия Гильдии Магов с нашивкой отдела инспекции. В руках — плоский, жёсткий портфель из чёрной кожи. От него пахло новизной и официальностью.

— Гражданка Светлоручка, — произнёс он, не как знакомый, а как чиновник. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по мне, затем заглянул в мастерскую за мою спину. — Инспекция. Разрешите войти.

Это не был вопрос. Я отступила, пропуская его. Он вошёл, его сапоги с жёсткими подошвами отчётливо застучали по полу. Он обвёл помещение взглядом, будто сканируя. Остановился на верстаке с красками, на стопке образцов ткани, на коробке с инструментами.

— Основание для проверки: помещение зарегистрировано как ремесленная мастерская по работе с текстилем и красящими составами, — он говорил ровно, вынимая из портфеля бланк на деревянной подложке. — Требуется проверить соответствие санитарным и противопожарным нормам.

Он подошёл к окну, измерил взглядом расстояние до верстака.

— Освещение недостаточное для работ, связанных с подбором цвета. Нарушение параграфа седьмого «Правил безопасности ремесленного труда».

Его перо скрипнуло по бумаге. Звук был сухим, неприятным.

Потом он наклонился, провёл пальцем по полу у стены, поднёс палец к свету.

— Пылеобразование выше допустимого. Необходима установка увлажнителя или ежедневная влажная уборка с применением щелочных растворов.

Ещё одна запись. Я стояла, сцепив руки за спиной. Ногти впивались в ладони. Это не проверка. Это показательная порка. Гордей натянул поводок, и Эрвин, как верный пёс, выполнял приказ.

Он закончил с полом, подошёл к моему рабочему столу. Его взгляд упал на эскизы, разложенные на поверхности. На тот самый, с планом комнаты для Лианы, с пометками «приглушённый свет», «рассеянный», «тишина».

Он замер. Перо остановилось в сантиметре от бумаги. Его глаза, за стёклами очков, сузились. Он смотрел не на нарушения. Он изучал рисунок.

— Это… для кого? — спросил он. Голос потерял официальную бесцветность, в нём появилась плоская, но живая нота.

Я не ответила сразу. Он сам прочёл мои каракули в углу: «Детская. Лиана. Плач. Бессонница».

Он медленно выпрямился. Повернулся ко мне. Взгляд его был тяжёлым, непроницаемым.

— Вы берёте на себя ответственность, сопоставимую с целительской практикой. Вы уверены в адекватности ваших методов?

Это был не выпад. Это был вопрос. Чистый, без примеси яда. Вопрос коллеги, который видит, как другой коллега лезет в чужую специализацию без лицензии.

Я вдохнула. Воздух пах пылью и его одеколоном — холодной хвоей и камнем.

— Уверена, — сказала я тихо, но чётко. — Я не лечу. Я убираю причину. Шум. Яркий свет. Душный воздух. Иногда лекарство — это не зелье, а открытое окно.

Он смотрел на меня ещё несколько секунд. Потом его взгляд упал на портфель. Он отложил в сторону бланк с нарушениями. Достал другую папку. Не официальную. Простую, картонную. Положил её на стол рядом с эскизом.

— «Трактат о влиянии цветовых гамм на душевное состояние учеников Академии Визуальных Искусств», — произнёс он название, не глядя на меня, поправляя очки. — Для ознакомления. Не как прямое руководство. В нём есть… статистические выкладки. По эффективности.

Он захлопнул портфель. Звук был громким, финальным. Осмотр закончен.

— И купите более мощную лампу, — бросил он на ходу, уже направляясь к выходу. — Это не рекомендация. Нарушение параграфа тринадцатого о сохранении зрения ремесленника влечёт штраф.

Он вышел, не оглядываясь. Дверь закрылась.

Я подошла к столу, взяла картонную папку. Она была не новой. Углы стёрты. От неё пахло архивной пылью и… бергамотом? Нет, показалось.

Я открыла. Внутри лежала не одна книга. Несколько тонких брошюр, переписанных от руки, с схемами и таблицами. И на самом верху — отчёт о каком-то исследовании. «Влияние зелёного спектра на частоту сердечных сокращений у грызунов». Сухо. Научно. Бесценно.

Пыльник вылез из-за сундука, запрыгнул на стол, обнюхал папку. Чихнул. Но не спрятался. Улёгся рядом, положив голову на лапы, наблюдая.

Это была не помощь. Это была… поставка информации. В рамках правил. Соблюдая все параграфы. Самый Эрвиновский способ поддержать, не нарушив ни единого пункта устава.

Я прижала папку к груди. Бумага была прохладной. А внутри, под рёбрами, горело тепло. Странное, сложное тепло от этой ледяной, бюрократической человечности.

Запах был первым признаком. Не терпкий, знакомый аромат сосновой смолы и минералов от хорошей краски. А что-то сладковатое, приторное, с горькой нотой на заднем плане. Как заплесневевшие ягоды. Я остановилась на пороге комнаты Лианы с банкой в руках, которую принёс накануне мальчишка-посыльный от Калеба. «Новинка! — говорила записка. — Светостойкая, экономичная!»

Краска в банке была красивого, глубокого охристого цвета. Того самого, «масляного». Я размешала её, нанесла пробный мазок на кусок штукатурки в углу. Высыхала быстро. Цвет вроде бы не изменился. Я решилась.

Первый слой лег ровно. Стена из кричаще-жёлтой стала тёплой, уютной, медовой. Я закончила работу поздно, оставила окно на микропроветривание. Лиана заглянула перед сном, её лицо впервые за долгое время расслабилось в улыбке.

— Совсем другое дело, — прошептала она. — Даже дышать легче.

На следующее утро я вернулась, чтобы нанести второй слой. Открыла дверь. И встала как вкопанная.

Стена пылала. Не тёплым медовым светом. Ярко-оранжевым, почти неоновым пожаром. Цвет был настолько агрессивным, что резал глаза. В комнате пахло не краской, а какой-то химической гадостью — едкой, металлической.

Сердце упало куда-то в сапоги. Я подошла, потрогала стену. Краска была сухой. Цвет — однородным. Просто… изменившимся. Под воздействием света. «Светостойкая». Ирония судьбы в самом отвратительном её проявлении.

За моей спиной раздался шорох. Лиана стояла в дверях. На её лице не было ни удивления, ни ужаса. Была пустота.