Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага! - Марина Анатольевна Андреева

Мои глаза нашли в толпу Пыльника. Он не мог быть здесь, конечно. Но я мысленно представила его, сидящим на одном из бархатных постаментов и чихающим от запаха духов. Эта картинка заставила уголки губ дрогнуть. Ненадолго.

Калеб снова взял меня под руку, наклонился.

— Держись, — прошептал он. — Это и есть успех. Ты в центре внимания. Улыбайся.

Я попыталась улыбнуться. Получилось что-то вроде оскала. Успех пах шампанским, потом и фальшью. И был холодным, как стеклянный колпак над моими носками.

Воздух в моей мастерской после салона казался другим. Не тихим и творческим, а давящим, густым. Он всё ещё пах деревом и льном, но под этими запахами висел привкус чужих духов, воска и лжи. Я сбросила плащ на сундук. Льняное платье, которое ещё утром казалось мне доспехами, теперь стесняло движения, будто пропиталось фальшивым блеском с того приёма.

Я зажгла обычную масляную лампу, а не магический светильник. Её тёплый, неровный свет выхватывал из темноты знакомые очертания: верстак, стопку тканей, коробку с инструментами. И тишину. Такую громкую после салонного гвалта.

Пыльник подошёл, потёрся о ногу, требуя внимания. Я опустилась на пол, прислонившись спиной к сундуку. Он запрыгнул ко мне на колени, устроился, свернувшись клубочком.

— Ну что, командир, — прошептала я, гладя его по тёплой, плюшевой спине. — Понравилось нам в высшем свете?

Он издал звук, нечто среднее между фырканьем и сопением. Однозначно отрицательный.

— Он продаёт не мои шторы, — сказала я уже громче, обращаясь к пустой комнате. Слова, прозвучавшие вслух, стали осязаемыми, тяжёлыми. — Он продаёт сказку. «Затворница-дворянка». «Утерянное искусство». А я хочу продавать тёплые носки, которые греют ноги. И спокойные стены, в которых легко дышать.

Пыльник поднял голову, ткнулся холодным носом мне в ладонь. Его большие глаза, отражавшие пламя лампы, смотрели на меня без осуждения. Просто слушал.

— Если подпишу его бумагу, — продолжала я, водя пальцами по его ушам, — он возьмёт всё. Даже право шить такие же платья. Я стану… фабрикой. Приложением к красивому мифу.

В голове всплыли глаза той дамы, которая хотела герб на кровать. Она не хотела гармонии. Она хотела статуса. И Калеб с радостью продал бы ей этот статус, упаковав в моё имя.

Я вспомнила запах детской Лианы после ремонта. Запах сна. Вспомнила, как синьор Альдо впервые расслабил плечи в своём новом кабинете. Это было настоящее. Это и было моё.

Я осторожно сняла Пыльника с колен, встала. Подошла к верстаку, взяла перо и потрёпанный лист бумаги. Не контракт. Черновик письма.

«Уважаемый Калеб, — начала я выводить ровные, чёткие буквы. — Благодарю за предложение. Однако концепция эксклюзивного партнёрства мне не подходит. Готова рассматривать вас в качестве агента по поиску клиентов и поставщика материалов на условиях отдельного, ограниченного договора...»

Перо скрипело по бумаге. Каждое слово было кирпичиком в стене, которую я строила между собой и тем блестящим миром. Стене, за которой оставалось моё право делать не «эксклюзивно для Лавки Вандера», а просто хорошо. Для тех, кому это нужно.

Закончив, я отложила перо. Письмо лежало на столе, хрупкое и в то же время невероятно прочное. Это был отказ от быстрого пути. От золотой клетки.

Пыльник запрыгнул на стол, обошёл письмо кругом, аккуратно, не задев его. Потом улёгся рядом, положив голову на лапы, будто охраняя новый закон.

Я потушила лампу и легла спать. В темноте страх ещё шевелился где-то под рёбрами. Но поверх него уже стелилось спокойствие. Тяжёлое, взрослое, выстраданное. Я выбрала не богатство. Я выбрала себя. И впервые за весь этот долгий, странный день почувствовала, что могу дышать полной грудью.

Утренний свет врывался в мастерскую нагло и бесцеремонно, выставляя напоказ каждую пылинку. Я как раз подметала, пытаясь вымести вместе с сором и остатки вчерашней неуверенности. Воздух пах мокрым деревом от вымытого пола и решимостью. Решимость, как оказалось, пахнет как смесь мыла и старой тряпки.

Дверь в мастерскую не постучали. Её выбили. Не ногой, нет. Резким, сильным ударом ладони, от которого древесина треснула жалобно. На пороге стоял Калеб. Никакого серебристого атласа. Простой, тёмный камзол, наброшенный на плечи. Его лицо было бледным от гнева, а глаза горели, как угли после взрыва. От него пахло дорогим коньяком, потом и яростью.

— Ты шутишь? — его голос был низким, хриплым, лишённым всякого привычного обаяния. — После всего, что я для тебя сделал? Вытащил из той конуры над харчевней, ввёл в общество, создал имя! А ты… ты плюёшь мне в лицо этим… этим лепёшечным отказом!

Он шагнул внутрь, хлопнув дверью так, что со стен посыпалась штукатурка. Пыльник, дремавший на сундуке, взвился дугой и исчез под верстаком с негодующим шипением.

Я не отступила. Сжала ручку метлы так, что пальцы заболели.

— Я не просила тебя «создавать имя», — сказала я ровно. — Я просила материалы. И нашла клиентов сама.

— Сама? — он фыркнул, и это звучало уродливо. — Флора? Это я узнал о её капризе! Альдо? Это мои связи в гильдии камнерезов! Ты думаешь, они просто так к тебе пришли? Я проложил дорогу, дура!

Он подошёл ближе. От него пахло теперь ещё и разочарованием, горьким, как полынь.

— Я предлагал тебе крылья, а ты предпочитаешь ползать в этой… этой мастерской для нищих! Вязать носки для вонючих моряков!

В груди что-то ёкнуло от боли, но я выпрямила спину.

— Да. Предпочитаю. Это честно. И это моё.

Калеб замер. Его гневное лицо стало вдруг просто усталым. Он провёл рукой по лицу, смахнув несуществующую пыль.

— Хорошо, — прошипел он. — Будь по-твоему, упрямая дура. Но если хочешь играть в независимость — плати за вход. Тридцать процентов с каждого заказа, который я приведу. И материалы ты покупаешь только у меня. По моим ценам. Иначе… иначе все те связи, что я «проложил», моментально станут стеной.

Это была ловушка. Без эксклюзива, но с удавкой на шее. Я посмотрела ему в глаза. В них не было ни капли прежнего тепла или азарта. Только холодный, деловой расчёт. И обида. Глупая, мальчишеская обида, что его игрушку у него отняли.

— Хорошо, — сказала я тихо. — На условиях агентского договора. Без привязки к материалам. И с чётким списком обязанностей.

Он усмехнулся, коротко и безрадостно.

—