Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага! - Марина Анатольевна Андреева

Второй удар. Третий. Каждый звон отдавался у меня в груди, бил в виски, громче любого выступления перед Гильдией. Это был не звук. Это был акт. Провозглашение. На плече Пыльник начал урчать в такт ударам, будто пел боевой гимн.

Я отступила на шаг. Моя вывеска висела криво. Левый край был выше правого. Сучок-глазок смотрел куда-то в сторону, придавая всему лёгкое, живодушное безумие. Она была неидеальной. Совершенно неидеальной. И от этого — настоящей. Моей.

Дверь в соседней мастерской скрипнула. Высунулась соседка-портниха, Марта. В руках у неё был лоскут, она вытирала им пальцы, испачканные в чём-то синем. Её взгляд скользнул по мне, потом уставился на доску.

— Новенькая? — спросила она. — Что за символ такой? Ни на одной гильдии не похоже.

Пыльник, почуяв новое лицо, слазил с моего плеча и гордо уселся под вывеской, будто был её официальным хранителем.

Я посмотрела на свою кривую, пыльную, помеченную кошачьей лапой доску. На соседку. На Пыльника.

— Мастерская, — сказала я, и губы сами растянулись в улыбке. — «Искусство Домашней Гармонии». Вас что-то беспокоит?

Марта фыркнула, но в уголках её глаз собрались смешливые морщинки.

— Пока нет. Но если мой кот начнёт требовать подушечку в тон обоев — я знаю, куда стучаться.

Она скрылась за дверью. Я осталась стоять под своей вывеской. Солнечный зайчик с улицы пробился сквозь пыльное окно, упал прямо на сучок-глазок на доске. Тот будто подмигнул. Пыльник потянулся и лизнул мне запястье.

Точка отсчёта. Не «отсюда». «Отсюда — и дальше». И первый шаг в этом «дальше» пах краской, пылью и счастьем.

ГЛАВА 8. БОЛЬШИЕ НАДЕЖДЫ, МАЛЕНЬКИЕ КАТАСТРОФЫ

В мастерской пахло тревогой. Не моей. Чужой. Она висела в воздухе густым молочным запахом несвежего пелёнок, перегретого тела и слёз — горьких, солёных. Клиентка, Лиана, вошла, неся на руках свёрток. Не ребёнка. Свёрток, из которого доносилось тонкое, надрывное, монотонное хныканье. От звука зубы смыкались сами собой.

Лиана была молода. Но глаза у неё были старые — обведённые фиолетовыми тенями, с красными прожилками у переносицы. Она качала свёрток на руках автоматически, но хныканье не прекращалось.

— Он не спит, — выдохнула она. Голос был плоским, выгоревшим. — Вообще. Ни днём, ни ночью. Только плачет. Я… я с ума скоро сойду.

Она посмотрела на меня не как на мастерицу. Как на последнюю соломинку. В её взгляде не было надежды. Было отчаяние, которое уже устало само от себя.

— Говорят, вы можете… сделать комнату. Чтобы в ней… спалось.

Я кивнула, жестом приглашая её внутрь. Моя мастерская была не местом для младенцев. Здесь пахло краской, деревом, льном. Пыльник, завидев незнакомцев, шмыгнул под верстак.

Лиана вошла, огляделась. Её взгляд скользнул по образцам тканей, по инструментам, ничего не видя.

— Покажите мне комнату, — попросила я тихо.

Мы пошли к ней. Дом был небольшой, чистый, но от детской веяло хаосом. Не беспорядком. Сенсорным ураганом. Стены были выкрашены в яркий, кричащий жёлтый. На полу — пёстрый ковёр с контрастными узорами. Над кроваткой висела карусель — десяток разноцветных, блестящих фигурок, которые вращались и звенели при малейшем движении. На полках — груда игрушек: красные, синие, зелёные, все сочных, чистых тонов. Воздух был спёртым, пахло молоком и чем-то кислым.

Младенец в её руках зашёлся новым визгом, увидев эту карусель.

Я поняла всё за секунду. Это была не комната. Это была атака на неокрепшие нервы. Постоянный шум. Постоянное движение. Постоянная цветовая бомбардировка. Здесь нельзя было уснуть. Здесь можно было только сойти с ума.

— Вам нужно не сделать, — сказала я, всё ещё глядя на эту яркую клетку. — Вам нужно убрать.

Лиана заморгала.

— Убрать? Но… это же всё для развития! Все говорят…

— Все говорят много чего, — мягко перебила я. — А ваш сын говорит, что ему тяжело. Давайте его послушаем.

Я начала с самого простого. Подошла к карусели, остановила её вращение. Звон прекратился. В комнате стало тише на один раздражитель. Потом сняла её совсем.

— На первое время, — пояснила я. — Пусть будет просто потолок. Белый. Спокойный.

Потом взяла с полки половину игрушек — самых ярких, самых громких. Сложила в коробку.

— Спрячем. Будем выдавать по одной. Ненадолго.

Потом подошла к окну. Грубая, колючая ткань штор пропускала свет рваными, резкими лучами. Я откинула их, открыла окно. Свежий, холодный воздух ворвался в комнату, сметая запах затхлости.

— Новый воздух — лучшее снотворное, — сказала я, а сама думала о том, что матери тоже нужно глотнуть этого воздуха.

Лиана смотрела на мои действия, как заворожённая. Ребёнок на её руках не перестал плакать, но визг сменился на хныканье — усталое, монотонное.

— И краску, — добавила я, глядя на стены. — Этот жёлтый… он слишком агрессивный. Нужен цвет спокойствия. Тёплый, приглушённый. Как… как внутренность спелой груши. Или как сливочное масло.

Лиана кивнула. Она кивала на всё, что я говорила. В её глазах появилась не надежда, а что-то вроде облегчения — потому что кто-то наконец-то не советовал ей «чаёк с успокоительным» или «дать проораться», а просто видел проблему и знал, что с ней делать.

— Я всё сделаю, — сказала я. — Но вам нужно будет помогать. Убрать всё лишнее. Проветривать каждый час. И главное — когда здесь станет тише, постарайтесь и сами говорить тише. Дышать спокойнее.

Я взяла с образцов кусок ткани — мягкий, плотный лен кремового цвета с едва заметным рельефом.

— Такие будут новые шторы. Они будут рассеивать свет, а не резать его.

Лиана потрогала ткань. Её пальцы, загрубелые от постоянной стирки, скользнули по шероховатой поверхности.

— Да, — прошептала она. — Это… это хорошо.

Ребёнок на её руках наконец затих. Не уснул. Просто уставился в потолок широкими, мокрыми от слёз глазами. Тишина, пусть и неполная, подействовала на него как бальзам.

Я выписала список — простые вещи: минеральная краска двух оттенков, лён, ватин для затемнения, несколько горшков с неприхотливыми растениями, которые чистят воздух. Ничего дорогого. Ничего магического.

Лиана взяла список, сжала его в руке, будто это был пропуск в другую жизнь.

— Я… я заплачу, как только смогу, — сказала она, и голос её дрогнул.

— Позже, — остановила я её. — Сначала сделаем комнату. Потом разберёмся с деньгами.

Она ушла, унося