Ловушка чувств - Дарья Беженарь

В зале было полутемно, мерцал предэкранный логотип кинотеатра. Мы устроились на задних рядах — как он и хотел. Я почувствовала, как его ладонь осторожно коснулась моей, а потом мягко сжала пальцы.

— Готова? — тихо спросил он, глядя на меня с лёгкой усмешкой.

Я кивнула, стараясь унять странное волнение. Попкорн приятно хрустел в руке, а в воздухе пахло кинозалом — смесью масла, пластика и предвкушения.

Занавес опустился, экран вспыхнул, и мир вокруг растворился в первых кадрах фильма. Но я почти не следила за сюжетом. Всё моё внимание было сосредоточено на тепле его руки, на том, как он иногда наклонялся ко мне, чтобы что-то шепнуть, на его тихом смехе, когда я вздрагивала от очередного скримера.

Артём наклонился и поцеловал меня в шею. Потом прошептал на ухо:

— Иди ко мне…

И потянул к себе на колени. Я оседлала его — словно под гипнозом. Именно так я чувствовала себя рядом с ним: будто всё вокруг перестало существовать, а остались только его прикосновения, его дыхание, его голос.

Он начал меня целовать — жадно, настойчиво, дразня своим языком, исследуя мои губы. Одна рука скользнула по талии, другая — уверенно забралась под юбку и сжала ягодицы. От этого прикосновения по телу пробежала волна жара, смешанного с тревогой.

— Артём, мы же в общественном месте, — прошептала я, пытаясь сохранить хоть каплю здравого смысла.

— Мне плевать, — ответил он, не прерывая поцелуя. Его голос звучал глухо, почти хрипло, и от этого становилось ещё труднее сопротивляться.

Одна рука осталась на моей талии, удерживая крепко, почти собственнически, а вторая скользнула ниже. Пальцы отодвинули край трусиков, и я вздрогнула, почувствовав его прикосновение там, где кожа была особенно чувствительной.

— Артём… — снова попыталась я, но голос дрогнул, растворяясь в новом потоке ощущений.

Я хотела его остановить — или думала, что хочу. Но тело уже предавало меня: отзывалось на каждое движение, тянулось навстречу, забывая обо всём. Разум кричал о границах, о приличиях, о том, что это безумие, но сердце билось в унисон с его руками, с его губами, с этим безумным, всепоглощающим желанием.

Его пальцы двигались медленно, нарочито неторопливо, будто он хотел растянуть этот момент, заставить меня потерять голову окончательно. Я вцепилась в его плечи, пытаясь удержаться на краю, но мир уже кружился перед глазами, а дыхание стало прерывистым, рваным.

— Ты такая… — прошептал он, на мгновение отстранившись, чтобы взглянуть на меня. В его глазах пылало нечто дикое, необузданное, и это только усиливало дрожь во всём теле. — Такая…

Он не договорил — снова прижался губами к моей шее, к ключицам, к краю декольте. И я поняла, что сопротивление окончательно сломлено. Что сейчас нет ничего важнее, чем это безумие, чем он, чем то, как он заставляет меня чувствовать себя — живой, желанной, потерянной в этом вихре страсти.

От того, что мы находились в общественном месте, возбуждение становилось в сто раз сильнее. Я никогда не занималась ничем подобным на людях. Конечно, со стороны было непонятно, что происходит: мы просто сидели близко, обнимались, целовались. Но я-то знала, что за этим стоит, чувствовала, как волна наслаждения подкатывает всё ближе и ближе, застилая разум туманом.

Каждый его жест, каждое прикосновение отзывались во мне электрическим разрядом, от которого перехватывало дыхание.

Я прижалась к нему ещё теснее, будто пытаясь слиться воедино, забыться в этом запретном, пьянящем моменте. Всё остальное — правила, нормы, осторожность — перестало иметь значение. Остался только он. Только это безумие. Только я.

Оргазм приближался всё ближе и ближе. Артём не останавливался — его пальцы двигались ритмично, уверенно, выжимая из меня тихие стоны, которые я тщетно пыталась заглушить, уткнувшись в его плечо. Каждая мышца в теле напряглась, будто натянутая струна, готовая лопнуть от переизбытка ощущений.

Я вцепилась в его плечи, ногти едва заметно впивались в ткань футболки. В голове не осталось ни одной связной мысли — только вспышки чистого, нефильтрованного удовольствия, накатывающие волнами. Дыхание сбилось окончательно, превратилось в короткие, рваные всхлипы, то и дело прорывающие тонкую грань между стоном и криком.

— Артём… — выдохнула я, не зная, прошу ли я его остановиться или, наоборот, умоляю продолжать.

Он лишь прижал меня крепче, второй рукой обхватив за талию, фиксируя в этом безумном ритме. Его губы снова нашли мою шею, и каждое прикосновение, каждый лёгкий укус отзывались новыми разрядами по позвоночнику.

Мир сузился до размеров этого кресла, до его рук, его дыхания, его запаха. Всё остальное — гул голосов в зале, мерцание экрана, условности и правила — растворилось в ослепительной вспышке, которая наконец накрыла меня целиком.

Тело содрогнулось, пальцы судорожно сжали его рубашку, а из горла вырвался приглушённый вскрик. Волны наслаждения прокатывались одна за другой, заставляя дрожать, выгибаться, цепляться за него, как за единственный якорь в этом урагане чувств.

Постепенно дыхание начало выравниваться, но сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Я прижалась к нему, чувствуя, как пульсирует каждая клеточка тела, как медленно возвращается осознание реальности.

Артём нежно провёл рукой по моей спине, целуя в висок.

Я закрыла глаза, пытаясь унять дрожь и осмыслить то, что произошло. Но в голове по-прежнему царил блаженный хаос, а где-то внутри расцветала странная, пугающая мысль: «Я хочу ещё. Я хочу всегда».

Когда фильм закончился — тот самый, который мы так и не посмотрели, — мы вышли в фойе. И тут я увидела двух девушек, приближающихся к нам. Их лица казались знакомыми.

— Привет, дорогой! — блондинка подошла и поцеловала Артёма в щёку.

«Дорогой?» — мысль ударила, как молния. И тут меня осенило: это же та самая блондинка из бассейна, которая беззастенчиво вешалась на него! А рядом — её подруга, та, что клеилась к другу Артёма.

Блондинка скользнула по мне взглядом и растянула губы в улыбке:

— Тётя привела тебя в кино? Мило!

Девушки рассмеялись.

«Твою мать! Тётя…» — внутри всё сжалось. Для всех я — его «тётя», о чём я на время просто забыла. А если они видели, что мы творили в кинотеатре?.. Боже, какой стыд и позор!

Девушки снова захихикали:

— Купила тебе мороженое?

Их смех звенел у меня в ушах, будто острые осколки.

Артём молчал. И улыбался.

«Какого чёрта он молчит?!» — злость и обида ударили по голове горячей волной. Не дожидаясь его реакции, я резко развернулась и рванула к выходу.

В груди всё жгло, я пыталась дышать глубже, но в лёгких не хватало воздуха. Перед глазами проносились картины: его подружки, скорее всего студентки,